Партизан 1941. Том 1 - Петр Алмазный

Он кивнул, стиснув зубы. Его взгляд стал собраннее, в глазах появился интерес: кто этот странный пацан, который говорит и действует как опытный фельдшер?

Я работал быстро, почти на автомате. Память Михаила Суворова, забитая сотнями прочитанных книг и статей по выживанию, выдавала нужную информацию. Две лозы в качестве шины, плотно прижатые к руке выше и ниже локтя. Крепкие полосы ткани защитного цвета, фиксировали всю эту немудреную конструкцию. Я затягивал узлы, пока Кожухов не застонал, впиваясь пальцами здоровой руки в мох.

— Держись, старлей, — пробормотал я. — Сейчас самое страшное закончится. Повезло, что не сломал, а так, возможно, через пару недель и будет как новая. Будешь еще этой рукой девок обнимать!

Он улыбнулся сквозь боль:

— Откуда ты… это знаешь? — выдавил летчик. — Я будто в нашей санчасти побывал.

Я пожал плечами и ушел от ответа, завязывая последний узел. Шина была кривовата, но надежна. Рука была обездвижена, что предотвращало дальнейшие повреждения и немного снижало боль.

Кожухов попытался пошевелить пальцами здоровой руки и кивнул.

— Спасибо, пацан… — его голос все еще был хриплым, но в нем появилась твердость. — Да знаю, не первый раз такое… А откуда все-таки умение? В лесу санитаров не готовят.

Я почувствовал, как под взглядом летчика и бабы Нюры мне становится не по себе. Слишком много вопросов.

— В Загорье фельдшер старенький был, — соврал я, вытирая руки о мох. — Вечно заставлял бинты крутить да шины накладывать. Говорил, в жизни все пригодится. Вот и пригодилось.

Кожухов что-то промычал в ответ, но больше не стал допытываться.

Баба Нюра, подойдя, молча достала из узла лоскут ткани.

— Вот, — пояснила она. — Чистый.

Я кивнул с благодарностью. Пока она аккуратно обтирала им ссадины на лице летчика, я изложил им план.

Я видел, как бабушка Нюра сжимает в своей руке маленькую ладонь Кати. Девочка смотрела на меня, в глазах читался вопрос: «Мы спасемся?». Вспомнилось лицо моей дочери Софии: «Та же надежда, та же беззащитность. Здесь, в этом времени, у меня есть шанс все исправить. Не для себя, а для бабы Нюры и Кати.»

— Мы не идем к мельнице, — сказал я, и в голосе прозвучала сталь, которой раньше не было. — Мы пойдем на тот аэродром.

Все замолчали, даже Рекс, сидевший рядом, насторожил уши.

— Ты спятил, пацан! — первым нарушил молчание Кожухов. — У меня рука… Да и на аэродроме немцы! Штурмовать, что ли, собрался?

— Обойдемся без этого, — сказал я и повернулся к летчику. — Ты сказал, что видел там «Шторьх». Он же может сесть на пятачке. А взлететь?

Кожухов смерил меня долгим, изучающим взглядом.

— Взлететь? С грунта? С одной рукой? — он горько усмехнулся, но затем задумался, и в его взгляде мелькнуло что-то знакомое, профессиональное. — «Шторьх»… Да, машина послушная. Простая. Почти как наш У-2, только с мотором покрепче. На таких тоже учились, характеристики изучали… Летал раза три…

Он замолчал, снова взвешивая реальность замысла. И сказал твердо:

— Теоретически, если он заправлен и исправен, я могу. С трудом, рискуя, но могу попробовать. Правой рукой на штурвале, ногами на педалях… Рычаги управления мотором и шагом винта тоже справа. Левую руку просто прижму к животу и буду терпеть. Но это если мы до него доберемся, а в это, пацан, я не верю!

Кожухов молча смотрел на меня, на Рекса, на испуганные лица бабы Нюры и Кати. Он видел: этот шаг — последняя надежда.

— Ладно… — выдохнул он наконец. — Черт с вами. Умирать, так с музыкой. Попробуем твой фокус.

— Фокус, говоришь… — вдруг вступила баба Нюра, — А, по-моему, вы больно непростое дело измыслили. Раз уж на погибель собрались, так хоть без дури. Ты, летчик, руку береги, а ты, Егорка, зря не рискуй. У нас дите малое, не забывай!

— Хорошо, бабушка, хорошо. Не переживай.

Он попытался подняться, и я помог ему.

— Как звать-то тебя, а?

— Егор.

— А я Сергей.

— Вот и познакомились.

— Ну, Егор, гляди у меня… — он хрипло усмехнулся, и в этой усмешке была горечь и надежда одновременно. — Со взлетом, может, и справлюсь, а вот на посадке одной рукой будет тяжко…

Мы двинулись. Теперь наш маленький отряд состоял из четырех человек и одной собаки. Я и Рекс шли впереди. Кожухов брел следом, ковыляя и хмурясь от боли. Видать, у него еще и легкое сотрясение. Баба Нюра с Катей замыкали шествие.

Шли мы медленно, со всеми предосторожностями. Рекс работал за троих. Он не просто сканировал местность, а предугадывал опасность заранее. Его мысленные доклады стали короче, но емче: «Пахнет табаком. За холмом» или «Слышу лошадей. Далеко, но ближе, чем вчера».

Без него мы бы двадцать раз наткнулись на патруль или угодили в засаду. Он стал нашими ушами, нашим носом. И в эти минуты я понимал, что моя связь с собакой помогла нам выжить в эти дни. Не будь ее, даже не знаю, как могло все обернуться.

В первый день мы прошли, наверное, всего пару километров. Часто прячась в кустах и пропуская патрули фрицев. В одну из таких вынужденных остановок, пока баба Нюра отпаивала Катю водой, я наклонился к Кожухову.

— Старлей, слушай, — тихо сказал я ему на ухо. — В тыл полетишь только ты, баба Нюра и Катя.

Он резко повернулся ко мне, глаза сузились.

— То есть как это? А ты?

— Мы с Рексом остаемся. Нас вчетвером, да еще и с собакой самолет скорее всего не поднимет, да и у меня здесь есть долги к фашистам, — я не стал смотреть на него, мой взгляд был направлен куда-то вглубь леса. — Выберись к своим, доставь их в безопасное место. А мы с Рексом… свою войну здесь продолжим.

Кожухов несколько секунд молча смотрел на меня, потом кивнул. Коротко, по-военному, все поняв, спорить со мной не стал.

На следующее утро мы снова тронулись в путь, опять очень осторожно. Когда солнце уже клонилось к закату, Рекс прислал новый сигнал: «Хозяин! Слышу гул. Как у большой пчелы. И запах… керосин».

Кажется, достигли цели.

Мы подползли к опушке. Впереди было пространство, расчищенное от деревьев — то, что мы искали. Полевой аэродром. Небольшая грунтовая полоса, летное поле, несколько рассредоточенных палаток и пара ангаров, сколоченных из свежих досок.