«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

была приехать утром.

Почта, которая откроется в понедельник.

Война ещё не началась, и поэтому всё это считалось важным.

Так и должно быть.

Человек не может жить, постоянно думая о собственной смерти.

Иначе смерть заберёт его раньше времени.

После ужина Лаптев достал фотографию.

Не показывал специально.

Она выпала вместе с папиросами.

Я поднял.

На снимке стояла молодая женщина в тёмном платье. Рядом — девочка лет трёх в светлом пальто. Ребёнок смотрел серьёзно, будто фотограф был чем-то перед ней виноват.

— Семья? — спросил я.

— Да, товарищ старший лейтенант.

Он взял фотографию осторожно, за края.

— Анна. Жена. А маленькая — Катя.

— Где живут?

— Под Орлом. У её матери.

— Давно видел?

— Осенью.

Он улыбнулся.

— Катя сначала не узнала. Спряталась за мать.

— Потом?

— Конфеты увидела.

— Весомое доказательство родства.

— Сразу отцом признала.

Лаптев убрал снимок во внутренний карман.

— Осенью хочу просить перевод поближе.

Я не знал, будет ли у него осень.

Не знал, переживёт ли он утро.

В книгах, которые я читал, фамилии Семёна Ильича Лаптева не было.

Это ничего не доказывало.

История помнит немногих.

Остальных собирает в цифры.

Погибшие.

Раненые.

Пропавшие без вести.

Пленные.

В каждой цифре находится человек, который показывал фотографию незнакомому офицеру и собирался осенью вернуться к дочери.

— А вас кто ждёт? — спросил Лаптев.

— Мать.

— Жена?

— Нет.

— Невеста?

— Нет.

— Значит, мать одна.

— Да.

— Пишите часто?

Я вспомнил, когда звонил ей в последний раз.

Три дня назад.

Сказал, что ухожу на учения и несколько недель не буду на связи.

Она спросила, тепло ли я одет.

Матери задают одинаковые вопросы во все времена.

— Недостаточно часто, — ответил я.

— Все так говорят.

— Ты часто?

— Раз в неделю стараюсь.

Он достал из кармана сложенный лист.

— Сейчас матери пишу. Не закончил.

На верхней строчке было:

Здравствуйте, дорогая мама…

Дальше почерк становился мельче.

— Что пишешь?

— Как всегда. Жив, здоров, служба идёт нормально.

— Этого достаточно.

— Одно и то же каждый раз.

— Для матери главное слово — «жив».

Лаптев посмотрел на письмо.

— Верно.

Сложил его и убрал к фотографии.

Адрес находился на конверте.

Я увидел название села.

Не стал запоминать специально.

Запомнил.

Около полуночи музыка в клубе закончилась.

Сначала стих патефон.

Потом разошлись голоса.

Во дворе ещё некоторое время смеялись девушки. Один боец пел, не попадая в ноты. Кто-то крикнул ему, чтобы пожалел людей.

Постепенно крепость укладывалась спать.

Гасли окна.

Закрывались двери.

На верёвках оставалось бельё.

В одной из квартир долго плакал ребёнок. Мать ходила с ним по комнате, и её тень двигалась по занавеске.

Потом ребёнок затих.

Женщина ещё несколько минут стояла у окна.

Погасила свет.

Ночь стала почти полной.

Караулы не спали.

По коридору проходили бойцы.

Звонил телефон.

Связист несколько раз пытался дозвониться до города. Линия то появлялась, то исчезала.

— Опять, — сказал Климов, проходя мимо. — Как назло.

Он уже снял портупею и нёс её в руке.

— Связисты проверяли?

— Дважды.

— Где обрыв?

— Говорят, обрыва нет.

Он остановился.

— Вам не спится, Бессонов?

— В дороге выспался.

Это было неправдой.

— В три сменится караул. Утром отправим человека к вашей машине.

— Хорошо.

Климов посмотрел на вёдра и котелки у стены.

— Это что?

— Вода, — сказал Лаптев.

— Я вижу. Зачем столько?

Сержант взглянул на меня.

Я ответил:

— Пожарные вёдра были пустые.

Климов нахмурился.

— Проверка пожарного имущества теперь по линии окружного управления?

— Привычка.

Он хотел спросить ещё.

Не спросил.

— Лаптев, поставьте так, чтобы не мешали проходу.

— Есть.

Климов ушёл.

Через несколько минут мы услышали, как он приказал часовому проверить бочки возле соседнего здания.

Не потому, что поверил мне.

Пустое пожарное ведро раздражает любого нормального дежурного, если на него уже указали.

Этого было достаточно.

В час ночи я лёг на койку.

Не раздеваясь.

Кобуру положил рядом, но ремень не снял.

Лаптев сидел за столом и дописывал письмо.

Карандаш шуршал по бумаге.

За окном стрекотали насекомые.

Иногда со стороны Буга доносился плеск.

Я закрыл глаза.

Передо мной возникла Сцена.

Две тени у каждого человека.

Зорин, исчезающий между мгновениями.

Каргинцев с папкой.

Рука Воронцова, протянутая через расстояние, которое перестало быть расстоянием.

Рыжий.

Пустая лямка.

Я открыл глаза.

Лаптев продолжал писать.

— Который час? — спросил я.

Он посмотрел на часы.

— Ноль пятьдесят восемь.

До первого залпа оставалось три часа семнадцать минут.

— Спите, товарищ старший лейтенант.

— Сейчас.

Я повернулся к стене.

На штукатурке были царапины.

Кто-то считал дни.

Семь коротких линий, перечёркнутых восьмой.

Потом ещё семь.

Потом счёт оборвался.

Не всё, что заканчивается на стене, означает смерть.

Иногда человека просто переводят в другую казарму.

Но ночью перед войной любой оборванный счёт кажется предупреждением.

В половине второго залаяли собаки.

Сначала одна.

Далеко, за водой.

Потом другая.

Третья.

Через минуту лай шёл вдоль всего западного берега.

Лаптев перестал писать.

Поднял голову.

— Часто так? — спросил я.

— Бывает.

— Из-за чего?

— Зверь. Чужой человек. Движение.

Собаки замолчали одновременно.

Не постепенно.

Все сразу.

В комнате стало тихо.

Лаптев положил карандаш.

— Вот так не бывает.

Вышел в коридор.

Я пошёл следом.

Часовой у входа прислушивался.

— Слышал? — спросил Лаптев.

— Собак?

— Потом.

— Тихо.

С запада донёсся слабый низкий звук.

Будто далеко шли грузовики.

Много грузовиков.

Не по одной дороге.

По нескольким.

Лаптев посмотрел на меня.

— Учения у них?

— Возможно.

— Уже неделю учатся.

— Значит, хорошо подготовятся.

Он уловил что-то в моём голосе.

— К чему?

Я посмотрел на тёмное небо.

— К тому, чему учатся армии.

Лаптев долго молчал.

— Вы странный человек, товарищ старший лейтенант.

— Сегодня многие покажутся странными.

— Опять сегодня.

Я не ответил.

Он вернулся к столу, но письмо больше не писал.

В два часа ночи по крепости прошёл слух о перебежчике.

Не официальный.

Слова переходили из коридора в коридор, меняясь по дороге.

Немецкий солдат переплыл реку.

Нет, польский рабочий.

Нет, пограничники задержали шпиона.

Сказал, что утром нападут.

Нет, сказал, что будут учения.

Нет, его вообще не было.

Климов дважды звонил куда-то.

Потом вышел во двор, застёгивая портупею.

Вернулся раздражённый.

— Всем сохранять порядок. На слухи не реагировать. Караулу службу нести как положено.

Он говорил достаточно громко, чтобы услышали все.

Голубев спросил:

— Товарищ старший лейтенант, а что за слухи?

— Никаких слухов. Выполняйте обязанности.

Климов ушёл.

Голубев повернулся к Лаптеву.

— Значит, есть слухи.

— Если тебе сказали, что их нет, значит, для тебя нет.

— А для кого есть?

— Для тех, кому положено.

Голубев подумал.

— Тебе положено?

— Мне положено следить, чтобы ты не заснул.

Молодой боец обиделся.

— Я не сплю.

— Вот и продолжай.

Я смотрел на них и понимал, почему