«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

гарнизон будет застигнут врасплох, даже если многие чувствовали приближение войны.

Предупреждения существовали.

Признаки существовали.

Движение за рекой слышали.

Связь пропадала.

Поступали донесения.

Но между тревожным признаком и приказом лежала система, построенная так, чтобы отдельный человек не принимал решений за государство.

Система боялась провокации.

Война не боялась ничего.

В половине третьего я снова пошёл к колонке.

Лаптев сопровождал.

Ночь стала прохладнее. На траве появилась роса.

Колонка ещё работала.

Я наполнил все фляги караула.

Два дополнительных ведра.

Чайник.

Несколько котелков.

Голубев принёс пустую стеклянную банку.

— Эта подойдёт?

— Ставь.

— Для чего всё-таки, товарищ старший лейтенант?

Я качал ручку.

Вода ударяла по металлическому дну.

— Если начнут бить по казармам, водопровод долго не протянет.

Голубев замер.

Лаптев не пошевелился.

Я продолжал качать.

Не приказал.

Не сказал, кто начнёт.

Не назвал время.

Через несколько секунд Лаптев взял полное ведро и отнёс к стене.

Голубев поставил следующее.

— Думаете, начнут? — спросил он.

— Думаю, пустые фляги никому не помогут.

Это было всё.

Больше вопросов не последовало.

Увидев офицера, который не кричит о тревоге, а спокойно набирает воду, они сделали то же самое.

К нам присоединился часовой.

Потом ещё один боец.

Никто не объявлял сбор.

Никто не произносил «выполняйте».

Просто через десять минут у внутренней стены стояли полные вёдра, котелки и фляги.

Маленький запас.

Смешной для крепости.

Достаточный для нескольких раненых.

Иногда командир не может спасти положение.

Может только уменьшить цену следующей ошибки.

В три часа сменился караул.

Новые бойцы пришли сонные, с отпечатками подушек на лицах. Один застёгивал гимнастёрку на ходу. Другой забыл ремень и вернулся.

Лаптев должен был освободиться.

Но Климов задержал его.

— До выяснения обстановки останетесь.

— Есть.

Никто не произнёс слово «тревога».

Бойцы только перестали расходиться.

Оружие поставили ближе.

Ключ от пирамиды находился у дежурного.

Климов ходил между комнатами, делая вид, что проводит обычную проверку.

Это не спасало крепость.

Но несколько человек уже не спали.

Я сел у окна.

Лаптев подошёл.

— Вы знали про слух?

— Какой?

— Про перебежчика.

— Нет.

— Но воду начали раньше.

— Да.

— Почему?

— Привычка к плохим утрам.

— Где служили?

— На Кавказе.

Это была правда.

Только из другого времени.

— Там воевали?

Я посмотрел на него.

Он заметил, как я проверил кобуру, прежде чем сесть спиной к двери.

Как выбрал место, откуда виден проход.

Как не снял сапоги.

— Приходилось, — сказал я.

— Давно?

— Достаточно.

Лаптев кивнул.

Не стал спрашивать дальше.

Солдаты часто понимают больше по одному движению, чем штабной следователь по десяти страницам показаний.

В три сорок семь оборвалась последняя устойчивая телефонная линия.

Связист крутил ручку аппарата до боли в кисти.

— Станция! Станция, ответьте!

В трубке трещало.

Потом послышался голос.

Далёкий, прерывистый.

— …наблюда… движение… берегу…

— Повторите!

— …готовно…

— Какое время?

Треск.

— Повторите время!

Линия умерла.

Связист посмотрел на Климова.

— Всё.

Климов взял трубку.

Несколько раз нажал рычаг.

Положил.

— Караулу не расходиться. Оружие держать при себе.

Голубев спросил:

— Тревога, товарищ старший лейтенант?

Климов посмотрел на него.

— Нет. Усиление службы.

Разница существовала только в словах.

Он повернулся ко мне.

— Бессонов.

— Я.

— Вашу машину будем искать после рассвета.

— Хорошо.

— До этого останетесь здесь.

— Хорошо.

Моё спокойствие раздражало его.

— Вы вообще понимаете, где находитесь?

— Лучше, чем хотелось бы.

Климов нахмурился.

В другое утро он обязательно вернулся бы к этой фразе.

Другого утра у него не осталось.

В четыре часа крепость была ещё целой.

Большинство окон оставались тёмными.

Люди спали.

Кто-то видел сон.

Кто-то кормил ребёнка.

Кто-то лежал рядом с женщиной и думал, что воскресенье начнётся позже.

Повар в столовой готовился разжечь печь.

Молоко в бидоне стояло в прохладном помещении госпиталя.

Тёплые буханки были сложены на полках.

Девушка в светлой блузке спала, возможно, вспоминая молодого лейтенанта и его очередную последнюю папиросу.

Мальчишка положил возле кровати палку, которой вечером защищал крепость.

Женщина оставила на верёвке детское бельё.

Старшина не успел закончить ремонт ремня.

У каждого было незавершённое дело.

У смерти всегда много работы именно потому, что люди ничего не заканчивают заранее.

Я сидел у стены и смотрел на часы Лаптева.

— Четыре ноль три, — сказал он.

— Твои спешат?

— На минуту.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Лучше раньше.

Он хотел спросить что-то ещё.

Не успел.

Со стороны западного берега донёсся металлический удар.

Один.

Потом другой.

Будто закрывали тяжёлые двери.

Я знал этот звук.

Затворы.

Подготовка орудий.

В четыре десять собаки снова залаяли.

На этот раз коротко.

Одна замолчала после резкого визга.

Лаптев поднялся.

Климов вышел во двор.

— Что там?

Часовой пожал плечами.

— Огни на том берегу.

Я подошёл к окну.

Над Бугом лежала темнота.

В ней двигались едва заметные точки.

Появлялись.

Исчезали.

Снова появлялись ниже.

Сигналы.

Или прикрытые фонари.

Климов вернулся.

— Всем быть на местах.

Голос у него был спокойный.

Но слишком спокойный.

Так говорят люди, которые уже испугались и не хотят, чтобы страх стал общим.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Лаптев, обращаясь ко мне, — что происходит?

Я посмотрел на него.

Можно было ответить:

«Через несколько минут начнётся война».

Можно было назвать дивизию, направление удара, время первого залпа.

Это уже ничего не меняло.

Но сказанное вслух потребовало бы объяснений.

А объяснения оставались опаснее молчания.

— Отойди от окна, сержант.

Он не спросил почему.

Сделал шаг назад.

Климов услышал.

— Что вы заметили?

— Если это прожекторы или сигналы, окно станет хорошим ориентиром.

Он посмотрел на тёмный прямоугольник.

— Голубев, закрой ставни.

Молодой боец подошёл.

— Не перед окном, — сказал я. — Сбоку.

Голубев остановился.

Переместился к простенку.

Закрыл одну створку.

Потом вторую.

Климов смотрел на меня.

Ничего не сказал.

В четыре двенадцать через пол прошла слабая дрожь.

Не взрыв.

Двигатели.

Много двигателей за рекой.

Лаптев тоже почувствовал.

— Машины?

— Не только.

Я встал.

Застегнул кобуру.

Проверил, свободно ли выходит ТТ.

— Лаптев.

— Я, товарищ старший лейтенант.

— Людей от наружной стены. В коридоре не собираться. Вёдра перенести глубже.

Он повернулся к бойцам:

— Голубев, Кравченко — воду за внутреннюю стену.

Они сразу взялись за ручки.

Климов спросил:

— На каком основании?

— На основании того, что через наружную стену пришла вибрация от тяжёлых двигателей.

— Это могут быть учения.

— Тогда вернём вёдра обратно.

Он секунду смотрел на меня.

— Делайте.

Никто не спорил.

Не потому, что поверили в нападение.

Потому что мои действия не требовали веры.

Только нескольких шагов.

В четыре четырнадцать западное небо вспыхнуло.

Сразу в нескольких местах.

Низко.

Ровно.

Не молния.

Я увидел белые точки у горизонта и понял, что снаряды уже в воздухе.

— Ложись!

Не «ложитесь».

Не «всем укрыться».

Одно слово.