«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

Я присел.

Пульса не было.

В кармане нашёл ключи.

Карту.

Записку с фамилиями дежурных.

Передал ключи Лаптеву.

— Теперь ты отвечаешь за караул.

— А вы?

— За тех, кто рядом.

Он посмотрел на петлицы Климова.

Три кубаря.

Такие же, как у меня.

Ещё ночью мы пожали руки как равные по званию.

Теперь он был мёртв, а я продолжал отдавать распоряжения людям из его части.

Война не спрашивает, кто назначен.

Она просто убирает одного человека и смотрит, найдётся ли другой.

Мы перенесли Климова в тень.

Закрыли плащ-палаткой.

Дольше задерживаться не могли.

В соседнем помещении женщины перевязывали раненых.

Одна рвала простыню на полосы.

Другая держала ребёнка и одновременно подавала воду бойцу с обожжённым лицом.

Наш запас уже уменьшился вдвое.

Одно ведро ушло на горящую одежду.

Второе — раненым.

Чайник опрокинуло взрывом.

Две фляги исчезли вместе с людьми, которых отправили к другому участку.

Осталось несколько котелков и стеклянная банка Голубева.

— Не давать пить большими глотками, — сказал я. — Только смочить рот.

Женщина с простынёй посмотрела на меня с ненавистью.

— Он просит.

Раненый рядом шептал:

— Воды… Воды…

— Если дадите сразу много, его вырвет.

— А если не дать?

— Давайте по глотку.

Она намочила ткань и провела по губам бойца.

Он попытался поймать её зубами.

Вода уже стала властью.

Тот, у кого была фляга, решал, кто получит глоток.

К вечеру это станет страшнее патронов.

Первый день не закончился.

Он просто перестал быть утром.

Солнце поднялось над дымом, но внутри крепости оставались сумерки. Горящие здания закрывали небо. Кирпичная пыль висела в воздухе и скрипела на зубах.

Немцы атаковали снова.

Потом ещё.

Пробовали пройти через проломы.

Бросали гранаты в окна.

Подтягивали пулемёты.

Вызывали миномётный огонь, если встречали сопротивление.

Мы меняли позиции.

На одном месте долго не оставались.

Лаптев быстро понял мою логику.

— Здесь держимся? — спрашивал он.

— Пока не пристрелялись.

— Как поймём?

— Первый снаряд рядом — случайность. Второй — проверка. Третий ждать не надо.

Он запомнил.

После второго близкого разрыва сам поднимал людей.

— Смена позиции! За стену! Быстро!

К вечеру у нас осталось двенадцать бойцов.

Утром было больше.

Кто-то погиб.

Кого-то отправили с ранеными.

Двое ушли искать своё подразделение и не вернулись.

Один исчез во время обстрела. Мы не знали, убит ли, выбрался или попал к немцам.

Так начинались будущие цифры пропавших без вести.

Сначала человек просто не возвращается из-за угла.

Потом его имя записывают карандашом.

Потом лист теряется.

23 июня 1941 года

Ночью мы попытались добраться до воды.

Не к Бугу.

До него было слишком далеко и слишком открыто.

Лаптев знал место у внутреннего рва, где после дождя оставалась вода. Грязная, с тиной и насекомыми, но жидкая.

Пошли вчетвером.

Я.

Лаптев.

Голубев.

Боец по фамилии Ерофеев, самый маленький из нас, поэтому ему отдали две связанные фляги и чайник.

Двигались после полуночи.

Ползком.

Крепость казалась мёртвой.

Но стоило поднять голову выше камня, с немецкой стороны проходила очередь.

Они держали под огнём все подходы к воде.

Знали, что жажда выгонит людей лучше приказа.

Мы добрались до воронки.

В ней лежала вода, чёрная от земли.

Ерофеев опустил чайник.

Вода зашуршала.

Сразу ударил пулемёт.

Пули прошли по краю воронки.

Земля посыпалась внутрь.

— Не двигаться, — сказал я.

Ерофеев прижимал чайник к груди.

Вода выливалась на гимнастёрку.

Он плакал беззвучно.

Не от страха.

От того, что терял воду.

Ждали.

Пулемёт замолчал.

Лаптев подполз ближе.

— Уходим?

— С одной флягой.

— Четверым?

— Живым достаточно.

Вернулись с половиной чайника и одной полной флягой.

Ерофеев всю дорогу держал их так, будто нёс ребёнка.

Утром воду процедили через ткань.

На дне остался песок и маленький мёртвый жук.

Пили всё равно.

К полудню немцы применили огнемёты.

Сначала пришёл запах.

Не пламя.

Горючее.

Резкий, тяжёлый, масляный запах пополз по коридору и сразу вызвал тревогу, которую люди ещё не успели понять.

Я понял.

— Из глубоких помещений выйти! — сказал я. — К второму проходу! Не сбиваться!

Лаптев услышал тон.

— Огнемёт?

— Да.

Женщина возле раненых побледнела.

— Здесь дети.

— Поэтому двигайтесь сейчас.

Люди начали поднимать раненых.

Один не мог идти.

Его положили на дверь, сорванную с петель.

В этот момент в соседней амбразуре появилось пламя.

Не костёр.

Не вспышка.

Длинная струя огня, тяжёлая и живая, ударила в глубину каземата. Она прошла по потолку, упала на стены, растеклась по полу.

Закричали.

Горючая смесь держалась на кирпиче и продолжала гореть там, где обычный огонь уже погас бы.

— Второй выход! — крикнул Лаптев. — Не толкаться!

Он встал у прохода и пропускал людей.

Я занял позицию за обломком.

Огнемётчик находился снаружи, ниже амбразуры.

Не виден.

Рядом должен быть прикрывающий.

Показалась каска.

Выстрелил.

Каска исчезла.

Огонь ударил снова, но струя ушла вверх и облизала наружную стену.

Огнемётчик менял позицию.

Я увидел часть его плеча и металлический баллон.

Не стрелял в баллон.

В кино он обязательно взорвался бы.

В жизни мог просто дать течь и залить горючим всё вокруг.

Целился в человека.

Пуля ударила выше лопатки.

Огнемётчик завалился набок.

Струя пламени прошла по земле и погасла.

Второй немец попытался вытащить его.

Лаптев выстрелил.

Немец оставил товарища.

Отполз.

— Не преследовать, — сказал я.

Никто и не собирался.

В помещении горели койки, вещи и деревянные перегородки.

Нашу воду потратили за несколько минут.

Не на стены.

На людей.

Мокрые шинели набрасывали на горящую одежду. Ткань шипела, руки обжигало паром. Раненый на двери умер, пока его переносили. Женщина всё равно продолжала держать его за руку, пока Лаптев не сказал:

— Отпустите. Другие идут.

Она отпустила.

Рука упала на кирпич.

24 июня 1941 года

К Восточному форту мы пробирались ночью.

Не всей группой.

Теми, кто остался.

Восемь человек.

У Голубева была перевязана голова.

Кравченко хромал.

Ерофеев нёс пустые фляги.

Лаптев — письмо и фотографию.

Я — винтовку, ТТ и два чужих подсумка с патронами.

ДП пришлось оставить.

Дисков мы не нашли.

Пулемёт без боеприпасов весил слишком много.

Кобринское укрепление жило отдельными островами сопротивления. Где-то ещё стреляли. Где-то уже стояла тишина. Из некоторых помещений выходили люди с поднятыми руками.

Среди них были раненые.

Обожжённые.

Безоружные.

Женщины с детьми.

Я не осуждал их.

Человек, который держит на руках ребёнка, воюет по другим правилам.

На открытом месте немцы кричали:

— Рус, сдавайся!

Ответом была одиночная стрельба из каземата.

Тогда по нему бил миномёт.

Мы двигались мимо, не помогая.

Помочь означало открыть себя и потерять всех.

Война каждый час требовала выбирать, кого оставить.

И каждый выбор оставался внутри.