«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

class="p1">У многих запали глаза.

Губы потрескались.

Раненые почти не стонали.

Для стонов тоже нужна вода.

Голубев сидел у стены.

На коленях винтовка Лаптева.

— Как думаете, товарищ старший лейтенант, сегодня пойдут?

— Пойдут.

— Откуда?

— Откуда будет удобно.

— Вы теперь всегда так отвечаете?

— Экономлю точные ответы.

Он опустил голову.

После смерти Лаптева молодой боец говорил меньше.

Один из защитников принёс кусок угля.

— С самолётов листовки бросали.

— Что пишут?

— Сдаваться.

— Новость.

— Говорят, крепость вся взята. Мы одни.

Возможно, так и было.

Возможно, нет.

Война любит оставлять человеку надежду на соседний каземат.

Там обязательно кто-то ещё держится.

Если перестать верить, стены становятся тоньше.

Я проверил патроны.

У винтовки — двенадцать.

ТТ — один магазин и четыре патрона во втором.

Одна граната немецкая.

Нож.

Письмо Лаптева.

Стропа Рыжего.

И маленькая плоская металлическая половина, зашитая в подкладку аварийной гимнастёрки.

Резервный знак.

На случай, если основная пластина будет потеряна.

На нём помещались только часть фамилии и номер:

БЕССО…

Я забыл о нём.

Теперь вспомнил.

Если Оркестр появится позже, ему понадобится доказательство.

Не легенда.

Не рассказ.

Знак, который мог принадлежать только человеку из группы.

Нашёл участок стены в глубине каземата.

Штукатурка там уцелела.

Снаружи его не было видно.

Взял штык.

Начал царапать.

Кирпич сопротивлялся.

Буквы выходили неровными.

Каждая требовала усилия.

Голубев подошёл.

— Что пишете?

— Доклад.

— Кому?

— Своим.

Он посмотрел на первую строку.

Ничего не понял.

Я продолжил.

ПАРТИТУРА НЕ СЫГРАНА

Рука уставала.

Буквы становились глубже.

ОРКЕСТР РАССЕЯН НА ПЕРЕХОДЕ

Голубев читал по слогам.

— Это шифр?

— Да.

ДИРИЖЁР НЕ ОТВЕЧАЕТ

Воронцов протягивал ко мне руку через пять лет и целую войну.

СЦЕНА НЕ ТА

Никто не мог сформулировать точнее.

Мы вышли не туда.

Но стоять пришлось здесь.

ЗДЕСЬ СТОЯЛ ДО КОНЦА

Я остановился.

До конца чего?

Операции?

Боя?

Жизни?

Наверное, всё это уже стало одним.

Выцарапал дату:

29.06.41

И ниже:

РОСОМАХА

Голубев стоял рядом.

— Почему не фамилию?

— Кто должен — поймёт.

Я вынул из стены расшатанный кирпич.

За ним была узкая пустота.

Положил внутрь половину знака.

Вернул кирпич.

Не замазывал.

Времени не было.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Голубев, — вы будто прощаетесь.

— Оставляю адрес.

— Мы выйдем.

— Тогда сам его заберу.

Снаружи послышались самолёты.

Не низко.

Сначала далёкий гул.

Потом он стал расти.

Люди подняли головы.

Кто-то перекрестился.

Кто-то выругался.

Первая бомба упала в другой части форта.

Земля качнулась.

Из прохода вышел воздух, наполненный пылью.

Вторая легла ближе.

Потолок застонал.

— По местам! — крикнул кто-то.

Не требовалось.

Каждый уже находился там, где мог пережить следующий удар.

Бомбардировщики заходили снова.

Бомбы падали по одной и сериями.

Пятисоткилограммовая бомба не взрывается как снаряд.

Она сначала входит в землю или кладку.

А потом место перестаёт существовать.

Стены поднимались.

Казематы сжимались.

Воздух бил по лёгким изнутри.

После одного взрыва я несколько секунд не видел.

Только белый свет.

Потом вернулся дым.

Голубев лежал рядом.

Живой.

— Цел?

Он пошевелил рукой.

— Не слышу.

— Пройдёт.

Я сам не слышал собственного голоса.

Только чувствовал вибрацию в горле.

Самолёты ушли.

На минуту.

В форту кричали.

Горело.

Обрушился один из проходов.

Люди пытались вытаскивать затрупанных.

Я помогал двигать балку.

Она не поддавалась.

Под ней находился человек.

Видна только рука.

Пальцы двигались.

— Ещё! — крикнул Голубев.

Мы подняли на несколько сантиметров.

Рука выскользнула.

Человека вытащили.

Без сознания.

Жив.

Пока.

Потом гул вернулся.

На этот раз один самолёт.

Тяжёлый.

Он шёл ровно.

Медленно.

Будто не боялся.

Кто-то сказал:

— Большая…

Я не видел бомбу сразу.

Только самолёт, уходящий после сброса.

Потом в небе появилась тёмная точка.

Она росла.

Падала почти вертикально.

Времени бежать не было.

Да и некуда.

— На пол! — крикнул я.

Голубев лёг рядом.

Прижал винтовку Лаптева к груди.

Я упал у стены с надписью.

Ладонь легла на карман.

Письмо.

Фотография.

Стропа.

Два человека, которых я не удержал.

Рыжий сказал:

— Не отпускай.

Лаптев спросил:

— Обещаете?

Я обещал.

Бомба ударила.

Сначала исчез свет.

Потом исчез звук.

Потом исчез вес.

Каменный форт поднялся целиком.

Мне показалось, что стена отходит назад, а я остаюсь на месте.

Кирпичи висели в воздухе.

Пыль не падала.

Голубев находился рядом и одновременно далеко.

Его губы шевелились.

Наверное, звал мать.

Или Лаптева.

Я не слышал.

Удар пришёл не снаружи.

Изнутри тела.

Лопнуло что-то в груди.

Мир перевернулся.

На меня упала стена.

Боли сначала не было.

Только тяжесть.

И темнота.

Я попытался вдохнуть.

Не получилось.

Попытался пошевелить рукой.

Пальцы нашли письмо в кармане.

Целое.

Смешно.

Человек сломан.

Бумага цела.

Где-то далеко ещё стреляли.

Или это память.

Омаха.

Танковый мотор.

Самолёт.

Берлин.

Места, которых я ещё не видел.

Смерти, которые ещё не принадлежали мне.

Перед глазами возник Воронцов.

Он снова протягивал руку.

Между нами не было пяти метров.

Теперь не было ничего.

Я подумал, что должен отправить письмо.

Потом — что не успел найти Оркестр.

Потом — что у стены остался доклад.

Последняя мысль оказалась о воде.

О ручье под ивой.

Чистой.

Холодной.

С песчаным дном и маленьким чёрным жуком, который остановился возле моего пальца и спокойно продолжил путь.

Хотелось пить.

Я открыл рот.

Вместо воздуха пришла темнота.

Брестская крепость осталась позади.

Война — нет.

Глава 4. Девять имён

I. В воздухе

6 июня 1944 года, около 02:27

Нормандия, воздушное пространство над зоной высадки

Рота E, 2-й батальон, 508-й парашютно-пехотный полк, 82-я воздушно-десантная дивизия

Первый лейтенант Роберт П. Матиас — командир взвода

В этот раз я пришёл в себя стоя.

Пол под ногами дрожал так, будто самолёт летел не по воздуху, а мчался по булыжной дороге. Над головой тускло горели красные лампы. Металлическая обшивка ходила мелкой дрожью. Стропы хлопали по каскам, карабины звенели о пряжки, у кого-то между ботинками перекатывалась пустая кружка.

Пахло авиационным бензином, потом, кожей, оружейным маслом и кислой рвотой.

Этот запах я уже знал.

Им пахнут люди, запертые в металлическом ящике и прекрасно понимающие, что через несколько минут им придётся выпрыгнуть из него в темноту.

Но в прошлый раз металлический ящик рухнул на меня сверху.

Теперь он нёс меня по воздуху.

Я стоял у открытой двери C-47.

За спиной теснились американские парашютисты.

Я понял это не по форме, не по американским флажкам на рукавах и не по тяжёлому снаряжению. Я понял по словам, которые люди выкрикивали друг другу сквозь рёв моторов.

Английский язык ударил в сознание готовым смыслом.

Не переводом.

Не набором чужих звуков.

Я знал каждое слово