Мельница 3 - Михаил Васильевич Шелест

class="p1">— Не поровну, а по справедливости, — сказал я и улыбнулся. — Согласно коэффициенту трудового участия. Или вообще подписывать ничего не буду.

— Коэффициенту трудового участия? — сделал задумчивое лицо Высоцкий. — Но ведь если бы не ты, я бы и рыть ничего бы не стал. Делать мне нечего, что ли? А ты… Хе-хе… Простимулировал…

— Что и требовалось, — подумал я. — И получилось!

— Впрочем, как знаешь! — легко уступил Высоцкий. — Уважаю чужие принципы.

— Когда домой полетим? — спросил он Ирину.

Она посмотрела на меня и спросила:

— Сегодня?

Я кивнул.

— Соберёмся и вперёд!

— Тогда я скажу ребятам.

Она встала и отошла к домику «вертолётчиков» там постучалась и что-то сказала в приоткрывшуюся дверь.

— Так и не выходили? — усмехнулся я.

— Почему не выходили? — усмехнулся Высоцкий. — Вместе столовались. Нормальные ребята. Это сегодня, почему-то, к столу не вышли. Стесняются тебя, наверное.

Через десять минут в лагере началась суета: появились бойцы спецназа, была собрана палатка, какие-то вещи, мешки и коробки, морозильный ларь, не пригодившуюся резиновую лодку с мотором…

Я только головой крутил озадачено.

— Знаешь, Владимир Семёнович, а не стану я договор подписывать. Получай все деньги сам, а потом сочтёмся. Не хочу суетиться.

Высоцкий покрутил головой

— Не получится, брат. Как мне на себя взять то золото, что добыл ты?

— Кто знает, кто сколько чего добыл?

— А протокол допроса?

— Какого допроса? — спросил я. — Разве есть уголовное дело?

Высоцкий почесал затылок.

— Да, вроде, нету.

— Ну, так и вот, — сказал я, пожимая плечами. — Зачем разводить лишнюю бухгалтерию?

Высоцкий тоже пожал плечами. Дурной пример заразительный.

— Да, и ладно. Переведу потом.

— Не спеши, — сказал я. — Пусть у тебя побудут.

Высоцкий посмотрел на меня и хитро улыбнувшись спросил:

— А если пропью?

— Об этом даже шутить не стоит, — сказал я серьёзно и сказал, тыкая вниз указательным пальцем. — Это всё его происки.

Высоцкий снял с лица улыбку.

— Трудно вам придётся первые лет пять. Но и потом лишь чуточку легче. Но, бывало, люди срывались и через двадцать лет. Даст слабину, и всё. Подумает: а пиво — ерунда, шампусик — водичка кислая. И всё! Для вас ничего этого не должно существовать.

— А друзья? — спросил Высоцкий.

— Анекдот про воробья знаешь? — спросил, улыбнувшись я.

— Про которого?

— Про того, на которого корова насрала.

— Я не знаю, — сказала Ирина.

— И я не припомню такого, — заинтересовался Высоцкий.

— Тогда слушайте. Воробей на дороге что-то клевал. Шло стадо коров и одна корова уронила на воробья свою «лепёшку». Большую такую. Сидит воробей, чирикает, ругает корову по чем свет, а выбраться не может. Кошка услышала чириканье, увидела воробья и коготками его из лёпёшки выдернула. Обрадовался воробей, но не тут-то было. Кошка отряхнула воробья от, хм, грязи и слопала. Так вот, не всякий кто случайно посадил тебя в дерьмо твой враг. И не всякий, кто вытянул тебя из, хм, оного, твой друг.

— Это ты к чему? — нахмурился Высоцкий. — Из дерьма-то ты меня вытянул.

— Но я ведь тебя не съел, — сказал я. — А вот некоторым «друзьям» твоим ты нужен в неадекватном состоянии. И я не говорю о собутыльниках. С ними всё понятно. Речь о Любимове. Это он клюёт твою печень, Владимир Семёнович.

Высоцкий нахмурился.

— Я не могу без театра.

Я дёрнул плечами и подумал:

— Избавлюсь ли я когда-нибудь от этой дурацкой привычки?

— Кто вас от него отговаривает? Играйте. Но не будьте марионеткой в его руках и не терпите хамство. Это вас разрушает. И ещё… Потерпите немного. Скоро вас станут выпускать в Соединённые Штаты и там вы станете собирать огромные залы. И зарабатывать за концерт по три тысячи долларов. Сберегите здоровье. Не падайте духом, Владимир Семёнович.

Я взял свою гитару, которую при моём появлении отложила Ирина Юрьевна, и, наигрывая, запел:

Четвертые сутки пылают станицы[1],

Горит под ногами Донская земля.

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина.

Над Доном угрюмым идем эскадроном.

На бой вдохновляет Россия-страна.

Поручик Голицын, раздайте патроны,

Корнет Оболенский, налейте вина.

Мелькают Арбатом знакомые лица,

Шальные цыганки заходят в дома.

Все будет прекрасно, поручик Голицын,

За все, тот кто должен, получит сполна.

А где-то ведь рядом проносятся тройки,

Увы, мы не знаем, в чем наша вина.

Поручик Голицын, так будьте же стойки

Корнет Оболенский, налейте вина.

А где-то уж кони проносятся к яру,

Ну что загрустили, мой юный корнет?

А в комнатах наших сидят комиссары,

И девочек наших ведут в кабинет.

Ах русское солнце, великое солнце,

Корабль 'Император" застыл, как стрела.

Поручик Голицын, а может вернемся?

Зачем нам, дружище, чужая земля?

Четвертые сутки пылают станицы,

Горит под ногами Донская земля.

Раздайте патроны, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, надеть ордена.

Раздайте патроны, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, надеть ордена.

— Что за песня? — с удивлённым выражением лица спросил Высоцкий. — Почему не знаю? Снова твоя?

— На плёнке слышал, — сказал я. — Из окна во дворе дома.

— Хорошая песня.

— А говорил, что не диссидент, — сказала Ирина с кривой усмешкой. — Ещё какой махровый диссидентище.

— Хм! А значит, они вернулись, — задумчиво сказал Высоцкий.

— Почему так подумал? — спросила Ирина.

— Раздайте патроны, говорит. И ордена надевают в последний бой.

Почему-то стало грустно. Совсем не хотелось отсюда уезжать.

— Слушайте, Владимир Семёнович, а зачем нам этот участок на пять лет? — спросил я. — Где вы, а где этот участок? Приедете, разве, сюда ещё? В такую глухомань? Ведь без Ирины вертолёт не дадут.

— Да, если я скажу ребятам, что у меня свой золотоносный участок, они пешком сюда придут из самой Москвы.

Я вздохнул, подумав:

— Бедные ребята. Надо будет тут осенью золотишка рассыпать по речке. Килограмма два можно пожертвовать.

Я прикинул-посчитал… Получается двадцать две тысячи рублей чистыми можно поднять с двух килограммов. Может зря я от участка отказался? Сейчас пока ещё нет восемнадцати, но потом-то можно официально легализовать то золото. Куда мне столько? Семьдесят миллионов долларов в двадцать шестом году будет стоить пятьсот килограммов золота. А сейчас два миллиона. Есть разница? Есть.

Но, если честно, я так далеко