Похититель картин - Gadezz

рваная рана. В свою первую самостоятельную вылазку Руби пыталась быть «отличницей». Узел в подвале старой аптеки был размером с простой карандаш, и она решила зашить его вручную. Кончики пальцев тогда горели так, будто она хваталась за оголенные провода. Через десять минут изнурительного «рукоделия» у нее пошла носом кровь, а края разлома продолжали расходиться. Теперь в их сумке, которую тащит Камилла, всегда лежит резонансный демпфер. Прибор соединит края разрыва быстрее, чем Руби успеет досчитать до десяти.

А еще бесполезно латать дыры, пока не изолирован источник.

Алгоритм действий в голове Руби четок и неизменен: обнаружить артефакт, дождаться появления призрака, немедленно экранировать. Достаточно накрыть предмет плотной тканью, чтобы оборвать связь с Изнанкой. После этого – транспортировка в специальный сейф Бюро, временный буфер.

Шаг. Еще один. Для Руби эти протоколы – единственный каркас, способный удержать мир от падения в хаос. Если следовать регламенту, все должно быть в порядке. Должно быть. Но чем ближе они к узлу, тем тоньше кажется эта бумажная броня.

Они держатся плотной группой. В этой тишине каждый посторонний шорох бьет по нервам, натягивая их, как канат над пропастью. Руби дрожит. Она рассчитывала на стандартное понижение температуры, но ситуация выходит из-под контроля. Подобные показатели означают только одно: аномалия разрастается быстрее, чем они предполагали. Центральное бюро редко сталкивается с тем, что опасно для жизни, и Руби понимает: если ситуация усугубится, придется вызывать МОР.

Камилла вздрагивает от скрипа паркета. Из ее рта вылетает густое облако пара. Эш молча снимает пиджак и протягивает ей. Камилла даже не пытается спорить – она забирает его, синеющими губами бормоча «Спасибо». Но когда Эш тянется к верхней пуговице своей рубашки, Руби делает резкий, предупреждающий жест руками, выставляя блок:

– Не нужно. Правда.

– Ты же понимаешь, что я не успею заболеть, в отличие от тебя?

Руби задумывается и сдается, потому что зубы уже стучат от холода.

Эш помогает ей накинуть рубашку, идеально выглаженную самой смертью, а сам остается в одних брюках и кожаных перчатках.

Камилла бегло осматривает его широкую спину и поспешно отворачивается. Руби старается не пялиться, но выходит с трудом. Его кожа – бледная, почти фарфоровая – слегка подсвечена розовым светом. Ни родинок, ни шрамов, только четкий рельеф мышц, будто вытесанный вручную рукой мастера.

Она напоминает себе, кто перед ней – Клод Эшкрофт. Наглый, надменный и чрезмерно распущенный для своего времени, он умел производить впечатление одним появлением в комнате. А при жизни гости – наверняка! – шептались и ждали, когда же он удостоит их своим бесценным вниманием. Отрицать его ангельскую красоту равносильно притворству.

– Ты можешь переждать в медальоне и не мерзнуть, – говорит Руби, а про себя думает: «И не мозолить нам глаза своей раздражающей идеальностью».

Эш натужно улыбается, и в этом жесте внезапно проступает горечь:

– Я так долго нахожусь в темноте, что даже обморожение не столь ужасная перспектива, как возвращение.

Руби удивляется такой откровенности и на мгновенье теряет нить разговора, но Эш… вновь Эш. Он выпрямляется, стирая любой намек на уязвимость, и восклицает:

– Боже, не делай такое лицо! Будь у меня под рукой краски, я бы изобразил тебя на холсте футов в шесть, чтобы трагедия развернулась в полную силу. И знаешь, в тридцатом я потратил бы на него берлинский синий, дефицитный, между прочим, и ничуть об этом не пожалел.

– Не хочу вас отвлекать, – Камилла вертит с пиликающий пирометр в руках, – но я нашла узел аномалии.

По полу медленно стелется розоватый туман. Он, точно пытливый зверь, цепляется за ботинки, путается в ногах и рассеивается при каждом шаге. Паутина из нитей густо оплетает стены, собирается в углах и свисает с потолка. Картины затянуты ей так, словно сама миссис Черри обмотала зал пряжей, оставив зрителю лишь намеки на образы.

На одной из стен – «Леди из Шалот» Уотерхауса. Женщина в белом платье сидит в лодке, бросая последний взгляд на мир. Руби останавливается и убирает с холста часть паутины. Скорее в знак уважения к чужому финалу, чем из любопытства.

По соседству – «Золотая лестница» Берн-Джонса. Девушки с ангельской внешностью спускаются по винтовой лестнице в никуда. Если присмотреться, то в их руках можно заметить музыкальные инструменты. Издали сцена кажется невинной, но чем дольше на нее смотришь, тем яснее рождается ощущение замкнутого круга, из которого нельзя выйти.

По соседству висит «Мариана», написанная Милле. На ней изображена уставшая женщина, окруженная витражами и драпировками. Она зажата между столом и стулом, как дамы того времени были заложницами мужчин и приданого.

– Вот он, – Камилла подсвечивает картину, – наш артефакт.

Под ней табличка:

Неизвестный художник

«Портрет невесты»

Год создания: ок. 1884

Масло на холсте

Коллекция галереи Тейт, Лондон

Даритель: фонд «Херон и Уайльд»

Инв. № 18–21–2–9–Н

На полотне – девушка в белом платье. Улыбка на ее лице застыла и совершенно не вяжется с тем, что ее окружает. Светлые волосы, венок из полевых цветов – сцена должна изображать праздник, но общее впечатление напоминает скорее задокументированный несчастный случай.

Невеста стоит посреди мрачного готического интерьера. Ее окружают высокие каменные стены, а из щелей тянется темный плющ с синими розами. Потолок нависает над ней, словно туча, и кажется, что за спиной вырастает настоящий склеп.

Единственный источник света – луч, падающий сквозь высокое окно. Он выхватывает ее фигуру из темноты, как в театре. На краю окна сидит одинокая чайка, которая смотрит на невесту сверху вниз, как стервятник.

– Не люблю чаек, – портит момент Эш.

Паутина на раме шевелится, как от порыва ветра. В воздухе появляется запах морской соли и мха. Ощущение, будто они стоят на берегу у подножия крепости во время страшного шторма.

– Лю-би-мый? – шепчет женский голос из темноты.

Эш вздрагивает, и Камилла хватает его за запястье:

– Не поворачивайся к картине спиной!

– Я даже не собирался. – Он улыбается, демонстрируя ямочку на щеке. – Но я польщен, что ты переживаешь за мою сохранность, О’Брайер.

– Не обольщайся. Я думаю о безопасности всей команды.

– Именно поэтому ты все еще держишь меня за руку?

Камилла отдергивает ладонь, и по залу вновь разносится голос:

– Лю-би-мый… Как ты мог…

Руби встряхивает на секунду погасший фонарик.

– Похоже, ты ей понравился.

– А она ничего. – Эш стискивает зубы, не сводя глаз с холста. – И я даже не против легких укусов.

Он храбрится. Визуальный контакт – это замок, удерживающий призрака внутри его сюжета. Пока ты смотришь на артефакт, ты контролируешь его.

Внезапно тяжелая фарфоровая ваза на постаменте рядом с Камиллой содрогается и с грохотом валится на пол. Осколки разлетаются веером, Камилла вскрикивает, и ее фонарик гаснет.

На долю секунды Эш рефлекторно