Похититель картин - Gadezz

Омены – ожившие суеверия, порожденные коллективной верой в приметы. Первичная манифестация («пробуждение») способностей обычно фиксируется в возрасте одиннадцати лет. После полуночи редкие субъекты способны принимать звериную или птичью форму. Пока суеверие живо, омены не подвержены старению, но их физическая уязвимость идентична человеческой. В случае смерти носителя «искра» приметы мгновенно находит новый фокус в городской среде, замыкая цикл. При этом среда воплощает лишь наиболее устойчивые и жизнеспособные суеверия.

Отрывок из «Руководства по ненормальным делам. Основы странностей». Гриф: совершенно секретно

Солнце в Блумсбери встает по расписанию, и это единственное, что в нем есть хорошего. Свет бьет по глазам, выхватывая из тени грязь на кирпичных фасадах. Кофейня «Вкусности и пряности» с кофе средней паршивости уже открыта. Обычно Руби заходит туда, чтобы просмотреть корреспонденцию – свежий выпуск «Аномалиста» или стопку писем прямиком из Штаба. Но сегодня запах свежей выпечки и корицы из пекарни напротив кажется ей невыносимым. Сладкий и плотный, он забивает легкие, провоцируя приступ тошноты.

Фургон припаркован у бордюра. Камилла уезжает на своей машине, бросив дежурное обещание вернуться к вечеру. Астрид исчезает в переходе метро, зажав ноутбук под мышкой. Медальон с Эшем остается лежать в нагрудном кармане Руби. День беспощадно отбирает у призрака силы, а чрезмерное пребывание в материальной форме повышает риск эрозии личности, чего допустить никто из команды не хочет.

Руби переходит улицу и ныряет в переулок, где утро еще не наступило, а тени прячутся между зданиями в ожидании своего часа. После изнурительной ночи тревога не покидает ее. В желудке ворочается страх, и он, точно ядовитый дым, отравляет каждую клеточку в теле – выворачивает наизнанку и душит, душит, душит. Во рту чувствуется привкус горечи.

В десяти футах от порога Руби останавливается, пытаясь отдышаться, и прижимает руку к груди. Пульс учащается. Сердце отбивает в ушах дробь. Она чувствует себя растерзанной и растоптанной, как и всегда после использования способностей. Хотя девианты постарше все еще зовут подобное даром, для Руби это брехня: за каждое использование силы ее телу выставляют счет, который она еще долго не сможет оплатить. А иногда эта плата становится непомерной…

Ничто в этом мире не существует без равновесия. Так и у девиантов есть обратная сторона – те, кого принято называть обскурами. Черное и белое. Инь и ян. Рубин и сапфир. И Руби совсем не хочет оказаться на другой чаше весов.

Когда самоконтроль рушится, на место человечности приходит разрушающий хаос. Обскуры – причина, почему система необходима. Легче сказать «поломанные». Легче запереть в специализированном учреждении до конца их дней. Легче вычеркнуть – отмыть пятно, даже если для этого потребуется жесткая химия.

И Руби боится, что однажды она проиграет битву самой себе… Впустит темноту. А это самое страшное, что может произойти с девиантом.

«Гнилые корни» – так она думает, закрывая глаза перед сном, и в голове всплывает мутный силуэт матери. Образ, который всегда съедает Изнанка.

Изнанка обладает пугающим свойством: она умеет звать «своих». Чем сильнее девиант разрушается изнутри и чем выше его уровень обскуризации, тем громче для него звучит этот зов. Когда человек и резонансный слой начинают вибрировать в унисон, девианты на грани способны видеть карманы, которые превращаются для них в магнит. Они уходят туда добровольно, и тьма поглощает их, завершая трансформацию и тела, и личности.

О том, что происходит с обскурами дальше, Министерству известно мало. Живут ли они в вечной ночи десятилетиями или сгорают за считаные дни, сталкиваются ли они там друг с другом или бродят в полном одиночестве – ответов нет. Руби читала в архивных отчетах, что все попытки прояснить ситуацию оборачивались провалом: маячки и датчики, которые пытались крепить к одежде потенциальных обскуров, завели ученых в тупик.

А порой поражение заканчивается за высокими заборами изоляционных центров, куда отправляют тех, кого уже нельзя спасти. Об этих зонах с решетками на окнах в Бюро не принято говорить, хотя Камилла бы непременно сказала, что это глупо. Почти так же, как отрицать болезнь, когда ты очевидно уже заражен. У Министерства есть проблемы, и этого не замечает разве что дурак или тот, кто им упорно притворяется.

Руби все еще помнит, как впервые оказалась в Штабе и ей вручили «Руководство по ненормальным делам» – модный буклет с доступом к базе, на первой странице которого напечатаны строки: «Дар – это ответственность и привилегия быть частью системы. Но вне ее он превращается в шум. Только в дисциплине он обретает голос. Загусла Галлет, 11 ноября 1894 года».

Однако в ранних изданиях можно встретить иной эпиграф: «Одаренные люди – искра этого мира, но без надежды, сострадания и веры под сердцем мы потухнем навсегда».

Руби сжимает и разжимает кулаки до тех пор, пока тревога не отступает в тень. Чем-чем, а даром она свои способности никогда не считала. Но и проклятием, на удивление, тоже.

Сейчас, когда тошнота и мигрень накатывают волнами, уверенность в самоконтроле дает брешь. Руби кожей чувствует давление тьмы, пульсирующее под ребрами. Будто внутри нее возведена невидимая дамба, с трудом сдерживающая вязкий напор Изнанки. Она понимает: стоит разжать кулаки, поддаться свинцовой усталости – и конструкция рухнет, затапливая сознание чернотой.

Ей отчаянно хочется накрыться одеялом с головой и свернуться калачиком. Остановить время хотя бы на день или два, чтобы потратить его на себя: наконец-то выспаться, перемыть засохшую гору посуды, проветрить квартиру и – кто знает? – возможно, даже постирать шторы.

Звук шорканья по асфальту – резкий, как движение наждачки, – вырывает Руби из размышлений. Она реагирует прежде, чем успевает осознать угрозу. Не думает о броске – ее мышцы помнят, как надо. Занятия дзюдо и джиу-джитсу не прошли даром.

Руби разворачивается на пятках, перехватывает запястье незнакомца. Затем тянет на себя, сжимая жесткую ткань джинсовки так, будто это плотное тренировочное ги[16]. Используя инерцию тела, перекидывает нападавшего через бедро. Он глухо шлепается лопатками на тротуар.

– Святой Тауэр, как же больно! – кряхтит парень.

Руби резко укладывает его на живот, выкручивая кисть, и упирается коленом в спину:

– Ты еще кто?

– Касс, – стонет он. – Касс. Кассиан.

– Нельзя подкрадываться в переулке, Кассиан. – Руби сильнее надавливает на сустав, заставляя его шумно втянуть воздух.

– Да я на собеседование! Мне назначено.

– Куда-куда? – Руби поглядывает на обе пары часов и затем на парня. Снова на часы. И снова на странного Кассиана. Ослабляет хватку, но лишь чуть-чуть. – Есть доказательства?

– Как насчет таких?

Руби чувствует, как сзади, по бедрам и спине, проходится нечто мерзкое: змея или – боже упаси! – третья рука. Кассиан, будучи припечатанным щекой к асфальту, умудряется ухмыльнуться. Руби взвизгивает, как и положено смелым и сильным девчонкам, – больше для устрашения,