Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Ты самая прекрасная из женщин, какую мне доводилось встречать. Ты самая отважная из воительниц, что доказала, скрестив со мной меч. Я всю свою жизнь буду чтить тебя! Я всю жизнь буду благодарить норн за то, что они послали тебя мне! Я навечно буду благодарен Грани, увлёкшему меня на холм, где я нашёл тебя! Я… — Тут я немного замешкался, не зная, что прибавить, но тут же нашёлся. — Я всю свою жизнь буду любить тебя!

Столь горячее признание не оставило прекрасную деву равнодушной. Она заключила меня в объятия, после чего произнесла:

— Милый Сигурд, мой наречённый и жених, я верю в силу и искренность твоей любви. Но даже эта вера не позволяет мне отправиться с тобою прямо сейчас. Мы поступим иначе. Ты вернёшься домой, где займёшь трон конунга. Я же отправлюсь во владения, доставшиеся мне после смерти конунга Хальфдана, где буду ждать тебя. Ты торжественно возвестишь о своей свадьбе и придёшь со сватами в замок Хальфдана, где я и назовуся твоей женой. И я буду вечно любить тебя, милый Сигурд.

Не скажу, что предложение Брюнхильд пришлось мне по душе. Я желал обладать прекрасной девой сейчас же. Но спорить с валькирией было бессмысленно, я уже имел возможность убедиться в её упрямстве и непреклонности. Поэтому я согласился.

— Да будет так! И давай, чтобы наши слова были нерушимы, скрепим грядущий союз клятвами и обменяемся кольцами.

Брюнхильд рассмеялась.

— Ты говоришь так, будто не в первый раз вступаешь в священный союз с жёнами! Пусть будет по-твоему. Я клянусь тебе, Сигурд, что люблю тебя и буду честно и непорочно ждать того счастливого мига, когда ты придёшь, чтоб объявить меня своею женой. И возьми в подтверждение моей клятвы это кольцо, снятое мною с руки сражённого конунга! Пусть оно станет свидетелем моему слову!

Сняв с изящной руки массивное, отливающее золотом и сталью кольцо, валькирия протянула его мне. Я бережно принял дар, прижал его к губам, после чего надел на средний палец. Для других кольцо оказалось слишком велико. Кашлянув и собравшись с мыслями, я начал ответное слово.

— Возлюбленная моя Брюнхильд! Клянусь вечно любить тебя и не позднее, чем через две луны явиться во владения конунга Хальфдана, чтоб взять тебя в жены. Клянусь, что вечно буду чтить тебя как любимую жену и отважного, равного в бою и на пиру товарища! Возьми, как свидетельство искренности этих слов, драгоценное кольцо, взятое мною у великана Регина, а до того принадлежавшее его брату Фафниру, а до того — великану Хрейдмару, а до того — карлику Андвари, а до того, как уверяют — Имиру!

Стащив с пальца кольцо, я протянул его деве. Но та испуганно отдернула уже готовую принять дар руку.

— Кольцо Имира?

— Да, — подтвердил я, испытывая вполне объяснимую гордость.

— То самое, что даёт силу и власть владеющему им?

— Да.

Брюнхильд покачала головой, разметав огненной волной свои прекрасные волосы.

— Я не могу его принять.

— Но почему? Я хочу сделать тебе этот подарок! — заупрямился я. — Я не таков, чтобы менять свои решения!

Валькирия задумалась.

— Хорошо, поступим вот как. Сейчас ты дашь мне как свидетельство клятвы другое кольцо, какое я вижу на твоей руке, а потом, когда я стану твоей женой, мы обменяемся кольцами вновь, и я стану владелицей сокровища Имира. Тогда Один уже не сможет грозить мне, а прочие враги не страшат валькирию, чья сила умножится властью кольца!

Кольцо, какое просила Брюнхильд, подарила мне мать. Я не без колебаний решил с ним расстаться. Но всё же я снял это кольцо и вложил его в руку валькирии.

— Береги его, оно дорого мне.

— Я буду беречь его так же, как и себя. Мы вместе будем ждать тебя.

Наши губы слились в поцелуе, столь сладком и долгом, что, казалось, он будет длиться вечно. Наконец Брюнхильд оттолкнула меня. Лицо её красноречивее всяких слов выражало, с каким трудом валькирия противится собственному желанию.

— Иди! Иди, иначе мы не сумеем расстаться! Иди! — закричала она, видя, что я намерен заговорить.

Я повиновался. Прощально кивнув погрустневшей деве, я прыгнул в седло и направил Грани на юг, по левую сторону от поднявшегося над холмами солнца. Мне хотелось обернуться, но я удержался, как, уверен, поступила и Брюнхильд, прекраснейшая дева с огненными волосами.

Фенрир 4.4. Вой о бегстве: философично

Стоял на горе

в шлеме, с мечом;

тогда голова

Мимира молвила

мудрое слово

и правду сказала.

«Речи Сигрдривы», 14

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем четвёртом герое мы узнали о том, как гигантский Волк Фенрир был навещён Бальдром и как Бальдр поведал Фенриру о мучающем его страхе смерти. Фенрир, как мог, успокоил гостя и, испив сладкого вина, принялся размышлять о смерти. Фенрир вспомнил те времена, когда страха пред смертью ещё не существовало, а затем и те, когда он возник и восторжествовал над человеческим сердцем. Фенрир проклял слабых душою и восславил грядущих, какие умертвят свой страх и найдут в себе смелость наречь себя Человеком.

Сим кончается слово вёльвы.

Сегодня меня посетило желание. Нет, это совсем не то, что подумал ты, неведомый мой собеседник. Плоть моя усмирена цепью и воздержанием. Мне просто вдруг захотелось выпить пива. Взять добрый кувшин свежесваренного хмельного напитка и лихо опрокинуть его в глотку, как делают гуляки-эйнхерии, пируя у Одноглазого. Взять и опрокинуть… Если вы полагаете, что волки не пьют пиво, то ошибаетесь. Впрочем, я не совсем прав. Или совсем не прав. Волки действительно не пьют пиво, а вот Волк, единственный и неповторимый в собственном роде не откажется ни от пива, ни от бутылочки доброго винца. Но я захотел именно пива. И я рыкнул на человека с ошейником, принёсшего мне опостылевшую плоть вепря.

— Р-вау-в! Хочу пива!

Но человек не понял меня, ибо понимать Волка — удел богов. Он испугался и отпрянул. А потом, злобно оскалившись, попытался ткнуть в мой бок железною палкой, какой подавал мясо. Я перехватил её и сомкнул клыки, выплюнув два жалких огрызка. Как смеешь ты, ничтожный червь в позорном рабском ошейнике поднять руку на того, кому не осмеливаются тыкать даже могучие асы!

Я зарычал, вздыбив шерсть на загривке. Зарычал столь страшно, что человек в ошейнике убежал. Тогда я съел мясо, хоть и не хотел есть. Набив утробу, улёгся на прогретый полуденным солнцем камень и принялся с ленцою рассматривать мир. Он