Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

невелик, мой мир. Обрезанный с одной стороны почти ровной скалой, мир включает в себя небольшую долину с ручьём и редким кустарником. Равнину окаймляют холмы, числом двадцать три или двадцать четыре, если считать за холм бугорок, располагающийся между четырнадцатым и пятнадцатым холмами. Справа теснится лесок. Напоенный зелёным светом по весне, с летом он угасает и окрашивается в багрянцевые усталые цвета. Осень. Неторопливо шла осень.

Словно в подтверждение этому сверху донёсся птичий клич. Я задрал морду. Высоко в небе распялся клин журавлей. Птицы плыли величественно, подобно поймавшим полуденный ветерок каравеллам. Крылья их, недвижно распятые в выси, ловили воздушные струи, изящно вытянутые головы были подобны змеиноголовым чурбанам, венчающим носы драккаров. Глядя на этот полет, я ощутил острую зависть. Я завидовал этим птицам, свободным в выборе своего бытия. Век их недолог, и имени суждено быть стёртым. Но они были свободны. Они без труда рвали путы притяжения и взвивались в воздух, я же, самая могучая тварь, какую знали миры, не мог оторваться от проклятой скалы. Незримые цепи, выкованные цвергами, намертво удерживали меня у скалы. Проклятые цепи…

Как-то я уже рассказывал тебе, приятель, о них. Я появился на свет наивным щенком. Я не знал ни о своей могучей природе, ни об уготованной норнами несчастливой судьбе. Но об этом уже знал Злоумный, а через своего прислужника — и Одноглазый. Злоумный предложил скрутить меня, чтоб охранить миры от ярости, о какой я и не подозревал. Альвы сковали медную цепь. Злоумный пришёл ко мне, в те времена мы были дружны, и предложил, словно в шутку, испробовать силу лап. Я не заподозрил дурного и дал себя спутать. Но цепь оказалась слаба, и я порвал её лёгким движением. Злоумный весело расхохотался и похвалил мою силу. В следующий раз он принёс путы из злата. Я порвал и их, хоть те оказались прочнее. Вопреки кажущейся податливости, золото способно сковать душу сильнее, чем бронза иль закалённая сталь. Злоумный вновь посмеялся и угостил меня пивом. И я выпил, хоть в те времена пенной браги ещё не любил.

Прошли многие дни, прежде чем Злоумный явился вновь. Он принёс ещё одни путы, невидимо струившиеся меж пальцами. Не скажу, что я заподозрил его, но мне сразу же не понравилось, что путы невидимы. Сила, рождённая материей, всегда способна одолеть материю, но сможет ли она одолеть нечто, материей не являющееся? В те времена мне не пришло в голову над этим задуматься, но инстинктивно я воспротивился замыслу званого друга набросить на меня путы, какие он назвал Глейпнир. Но он все же сумел меня уболтать.

«Дружище, — воскликнул он, — неужели ты не доверяешь мне, своему другу?!»

«Доверяю», — сказал я, так как не хотел обидеть Злоумного. Мне импонировали его светлый ум и бешеная энергия.

«Так в чём же дело?» — спросил Злоумный.

«Просто не хочу», — ответил я.

Тогда Злоумный посмотрел на меня с сожалением, как смотрят на несмышлёныша. Я предлагаю столь славную игру, а ты упрямишься! — говорил его взор.

«Если боишься подвоха, могу дать в залог свою руку», — предложил Злоумный.

«Как это?» — спросил я.

«Суну её в твою пасть».

Злоумный выглядел оскорблённым, и я решил обратить предложение в шутку.

«Пусть лучше это сделает Тюр».

Пришедший с Злоумным Тюр с готовностью принял это условие. В тот миг я подумал, что Тюр добровольно вызвался в жертвы, но впоследствии догадался, что Злоумный обманул и его. Коварный обманщик набросил на меня незримые путы. Я рванул их. Раз, потом ещё… И понял, что не смогу разорвать. Проклятые цверги постарались на совесть, сковав цепь, разорвать какую было под силу лишь тому, кто знал её тайну. Как-то, позднее, Скади мне проболтался, что Глейпнир содержит шесть сутей. Постепенно я узнал пять. Вот они:

медвежьи жилы, дарующие Глейпнир звериную силу;

женская борода, дарующая Глейпнир волшбу непознанного;

рыбье дыхание, дарующее Глейпнир могущество моря;

птичья слюна, дарующая Глейпнир бесконечие неба;

корни гор, дарующие Глейпнир первозданную мощь.

Первую я узнал от Фреки, шавки на службе Одина, гордо именующей себя волком. Вторую поведала древняя вёльва, сколько помню себя, всегда хорошо относившаяся ко мне. Третью донёс до моих ушей вепрь прибоя. Четвертую раскрыли болтливые Братцы. О пятой рассказал Мимир. Я знал пять, но ничего не ведал о последней, шестой. А значит, и пять не имели для меня никакого значения.

Журавли улетели, исчезнув за белой горой. Их ждали новые края, новые друзья и новые впечатления. Я ж обречён был оставаться в плену у скалы, праздных разговоров и пустых иллюзий. Ах, оставьте пустые иллюзии! Р-вау!

— Привет, Волк!

Гость появился откуда-то сверху, как почудилось мне, с горы. Весельчак с тонким лицом и холеною острой бородкой. Его звали Ньёрд, и он был членом Семьи. Этот Ньёрд в меру нравился мне, хотя бы тем, что демонстрировал неизменную вежливость. А это, поверьте роскошь, когда тюремщик вежлив со своим заключённым.

— Как бегалось, Нога?

Не удивляйтесь, что я обозвал Ньёрда Ногой. Это давняя история, и как-нибудь я расскажу её вам.

— Нормально! — бодро ответил Ньёрд. Однако от моего взора не укрылось, что лицо его грустно.

— Я рад за тебя! — Не в моих привычках задавать лишние вопросы.

Ньёрд ловко впрыгнул на камень передо мной, став ровно на том месте, где кончался Глепйнир. Хоть мы и были с ним в дружеских отношениях, рисковать понапрасну Ньёрд не желал. И правильно — кто знает, что на уме у Волка.

— А я ведь бегу, — пожаловался Ньёрд.

Вот так новость! Я не стал скрывать удивления.

— Бежишь? От кого? Неужели Одноглазый объявил врагом и тебя?

— Причём здесь Ганград?! — отмахнулся Ньёрд. — Ему сейчас не до меня. Он занят поисками Локи и спасением миров.

— Я знаю, в чём обвиняют Злоумного. Но что приключилось с мирами?

— А этого не знает никто. Но Ганград утверждает, что им грозит беда. Он говорит, что близок день последней битвы. Он говорит, что смерть Бальдра объявила его. А, правда, Волк, что тебе назначено предопределить её исход? — полюбопытствовал гость.

Я задумчиво мотнул башкой.

— Не знаю. Быть может, но сам я впервые слышу об этом.

— Темнишь, Волк!

— Нет, Нога. Я говорю правду. Ты первый, от кого я узнал эту новость.

Ньёрд не стал спорить.

— Поживём — увидим.

— Конечно. Но я бы не прочь объявить день последней битвы. Ты не представляешь, как надоело сидеть у этого камня!

— Так беги!

— Но как?

— Так, как бегу я.

Я одарил Ньёрда взглядом исподлобья. Но непохоже, чтобы он