Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Ты бежишь от себя, право, не зная, зачем делаешь это. Ты оставляешь свой дом, а порой и не делаешь этого, ты бросаешь семью, но сохраняешь жену и детей, ты отрекаешься от круга людей, тебе знакомых, не теряя ни друзей, ни врагов. Ты просто вдруг поворачиваешь назад, повергая с ног на голову путевые знаки, служившие ориентирами. Ты идёшь по пути, пролагаемому светом звёзд, и пьёшь росу Чёрной Луны.

Эта Луна и станет маяком в твоём бегстве, ибо сама есть бегство — бегство Луны. Чёрная Луна выведет тебя из каменных джунглей в пустыню, где так сладко внимать шёпоту ночного ветра и наслаждаться нестройным хором шакалов. Чёрная Луна бросит тебя из сплетения инсул одиночества в заросли мезозойского леса, помнящего тяжёлую поступь тираннозавров. Чёрная Луна принесёт тебя из мерцающих огнями реклам нагромождений атоллов в открытое море, где свирепствует буря, по чьим волнам несётся призрачный корабль, управляемый мертвецами. Там капитан носит атласную шляпу, а в пустую глазницу его черепа вставлен старомодный монокль. Неисповедимы и многообразны пути Чёрной Луны, но все они сходятся в пересечении, имя коему — Лабиринт.

Великий Лабиринт потерь и обретений. Вы полагаете, Дедал построил Лабиринт для Минотавра? Так и есть, но Минотавром должен был стать каждый бегущий от себя, ибо любой, способный отказаться от стремления к богатству и славе, должен был казаться древнему греку, величайшему из прагматиков, каких только знал мир, чудовищем с головою Зверя и сутью Бога. Ибо лишь Бог и Зверь вправе бежать от себя, человек же должен оставаться собою. И никто так и не сумел понять, что Бог и Зверь, слившиеся воедино, образуют человека, ту самую зеленоглазую и великосердную тварь, о какой грезила фаланга героев, преградивших путь блистающей пестротой одеяний орде. Человек оказался слишком прагматичным, чтобы понять. Человек оказался слишком прагматичным, чтобы сойти с ума, а ведь лишь готовый шагнуть в безумие способен осознать величие твари, коей надлежало б занять место человека, того самого homo vulgaris[8K86], гордо именующего себя разумным, воспевающего мелкие радости и наслаждающегося болью и страхом.

Но человек убил Минотавра, тем самым отказав себе в праве бежать от себя. Человек убоялся назваться тварью, ибо не ощущал в себе бескорыстного милосердия Бога и презрительной мудрости Зверя. И пал Минотавр, единственный, кому удалось от себя убежать. А вскоре человек разрушил и Лабиринт, устрашась бесконечных блужданий. Человек не ощущал себя героем, достойным клубка Ариадны, и Лабиринт рухнул, а на останках его был возведён тщеславный дворец, чей прекрасный и жалкий скелет был явлен постаревшему миру Эвансом. И именно в этот миг скончался последний из величайших, пытавшихся уйти от себя. Последним, что он увидел, было зарешеченное окно, в каком танцевала звезда. А завещанием его стал вопль, так и не понятый миром: «Нужно ещё иметь в себе хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду...»[8K87].

Но вместо хаоса Лабиринта недочеловеки породили мир, воспевающий паточное процветание, декадентские ценности и пустую мораль. Они породили мир, запутанный в Лабиринте лживых страстей и желаний, мир, в котором честное слово подменяется грубой силой, а справедливая сила топима потоками лживых слов.

Так уж случилось. Так случилось, когда прагматичный искатель славы Тесей убил бежавшего от себя человека. Так случилось, когда умер в Лабиринте великий человек, гордо сказавший про себя «Esse homo» и отрёкшийся от звания Бога, ибо имел душевную силу принять крест без ханжеского смирения. Ведь, уходя, не стоит вопиять «Авва Отче». Это суетно, да и банально. Лучше выпить чарку доброго вина и найти в себе мужество бросить палачу, с усмешкой кивнув на небо: «Зато там, mon cher, я буду раньше тебя!». И убежать — в Лабиринт, откуда никто и никогда не находил выхода.

Вы чувствуете, какой стиль! Какой пафос! Я б мог обличать, мог увлекать в битву, мог зазывать на костёр, а вместо этого сижу на цепи и рассуждаю о вещи, мне в абсолютной степени недоступной. Я рассуждаю о бегстве. И мне остаётся лишь завидовать тому, кто способен бежать. Как способен на бегство Ньёрд, со всех ног удирающий от своей благоверной супруги.

Не удивляйся, приятель, если расслышишь мой смех! И расхохочись сам! Ведь трудно придумать что-то более нелепое, чем побег от жены. И более бессмысленное. Ведь спасаясь бегством из одних пут, ты непременно попадаешь в другие. И вряд ли они будут мягче, а если и будут, то не перестанут из-за этого быть путами. Но до этого, думаю, не дойдёт. Ведь не родилась ещё женщина, от какой можно бы убежать. Если, конечно, она сама не пожелает подарить это бегство. Слова', скажете? На женщину и так немало наговорено. Сначала ей приписали яблоко и змея, потом яблоко и коня. Недалёк час, когда припишут и коня со змеёй. Насчёт яблок и прочего ты прав, мой друг. Но вот что касается сноровки и умения поймать мужчину, свойственных женщине, тут правда на моей стороне. К чему слова! Ты вспомни, как удирал от благоверной Одиссей! Как рьяно он бежал от чёрнокудрой жёнушки. И что ж? Ведь всё равно она добилась того, что все ветры повернули к Итаке. И иначе и быть не могло. Ведь в стремлении вернуть потерю уязвлённая женщина способна не только уговорить ветра, но и свернуть горы. И не только. И потому скажу вам, бессмысленное это занятие — бежать от женщины. Лучше сразу уговорить себя, что она — самое любимое из существующего на свете и устроиться у её колен.

Но кроме жён, есть ещё и ближние. Те, кто окружают тебя, те, кто любят тебя, требуя ответной любви. Странное свойство, присущее лишь человеку — требовать взаимной любви. Опасное свойство! Разве справедливо, давая, требовать взамен?! Это корысть, качество само по себе отталкивающее, но становящееся поистине отвратительным, когда речь идёт о любви. Любя, требовать ответного чувства? Кричать: я люблю тебя, а значит, должен быть любим тобою! Параноидальное желание, грудой песка гасящее пожар любви. Желание, особенно опасное, когда провозглашаешь свою любовь ко всем, объявляя этих всех ближними себе, а себя — ближним им, и по праву ближнего требуя взаимной любви. Честолюбцы, готовые возлюбить всех ближних во имя взаимной любви, становятся тиранами или пророками. Они мнят себя сильными, подпитываясь выпрошенной любовью, но забывают, что сильным может зваться лишь тот, кто готов дарить, не требуя ответных даров. Сильным может