Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

зваться лишь тот, кто отрицает любовь к ближнему, как источник взаимной любви, и провозглашает любовь к дальнему. А ещё сильный должен быть готов бежать от ближних во имя любви к ним. Ведь, обретая их любовь, он поселяет в сердце гордыню, достойную ничтожного, кричащую: «Вот я, слабый червь! Склоните колена передо мной!» Дабы не пустить в своё сердце скользкого червя тщеславия, сильный должен бежать. Он обязан покинуть ближних и убить свою любовь к ним во имя дальних и любви к ним — любви, не обязующей к ответной. Лишь отречение рождает льва, со строгой любовью взирающего с холма на стада пасущихся у его лап антилоп. Нужно уметь любить дальних, не будучи любим ими. А для этого необходимо обрести мужество к бегству от ближних.

Тому, кто научится бегству от дальних, дано бестрепетно встретить заход солнца, именуемый смертью. Все прочие бросятся прочь от чёрного по крови заката. Я презираю прочих! Я презираю бегущих от смерти! Я вправе делать это, ибо ведаю боль, какую несёт смерть. Я постиг эту боль, разрывая клыками трепещущую, сочащуюся жизнью плоть. Наверно, это было самое первое бегство От. Ибо смерть была первым, что понял человек. Миг осознания смерти дал отсчёт существованью богов.

До этого мига человек вообще не знал, что есть бегство. Он не бежал, а шёл, величаво и неторопливо. Он шёл навстречу солнцу, выражавшему жизнь. Он шёл с тем, чтобы вечно оставаться в раю, даруемом солнцем. Он шёл, ибо рай ускользал, по мере того как человек во имя суетной славы и достатка отрекался от той великой изначальной связи, что соединяла его с землёю и небом.

Это была пуповина, питавшая человека материнскими соками, но высокомерный в своём стремлении и невежестве обрести знание человек принял её за путы и рвал — резко, нетерпеливо. Бегство от матери пугало, и человек приучал себя к крови — к запаху, виду, вкусу. Позднее он приучит себя к вину, но так и не сумеет изжить память о свежей крови, казавшейся ему слаще вина.

Вкус крови приучал к власти, превосходству, насилию. Он порождал любовь к богатству — моим стадам, моему золоту, моим рабам. И настал миг, когда неловким движением человек оборвал пуповину, связывавшую его с миром. И в тот же миг он воскричал от ужаса, ибо великое чувство сопричастности ушло. Человек понял, что отныне он уже не является частью мира, а значит, не вправе рассчитывать на величайший из даров, каким целое наделяет каждую свою часть — на ту бесконечность существования, казавшуюся столь естественной и не носившей за неимением смерти имя бессмертия.

И человека посетил великий страх смерти, положивший начало нескончаемому бегству, длящемуся тысячелетия. Я не люблю вас, бегущие от смерти, но принимаю, ибо ведаю весь её ужас и признаю право ужаснуться. Я понимаю вас, вопиющие криком Гильгамеша! И потому я не отвергаю вас, как отвергаю других — тех, что пытаются убежать от жизни.

Мне трудно рассуждать о том, что есть жизнь. Да и не вправе делать это я, лишь в малости жизнь повидавший. Ибо немногое видит тот, кто обречён сидеть на цепи. Могу сказать лишь одно: жизнь даётся однажды, и уже в силу этого она прекрасна, как опыт, какому не суждено повториться. И потому величайшие из преступников те, кто отвергают жизнь, делая это добровольно, во имя ложных идей, повинуясь порывам слабого, дрожащего сердца.

Жизнь — величайший дар.

Жизнь — величайший дар…

Жизнь — величайший дар?

Положение, допускающее утверждение, раздумие и вопрос. Но отвергающее отрицание, ибо вообще немыслимо отвергать дар, с той оговоркой лишь, что он исходит не от данайцев. Омерзительным следует признать того, кто дар отвергает. Он, получив дар, вдруг заявляет о неприятии. Он объявляет себя лишним для жизни. Но зачем, в этом случае, он занял чужое место, сделав фактом своего рождения лишним кого-то другого, быть может, страстно мечтавшего о подобном даре. Он, с ханжеской ухмылкой отвергающий чудный дар во имя призрачных ценностей, убил ближнего. Не дальнего, а именно ближнего, ведь отвергающие жизнь любят твердить о ближних. Они жаждут всеобщей любви и вечного блаженства. Лишние…

Во имя этих химер лишние готовы отказаться от жизни, пугающей дряхлые сердца каждым своим мгновением. Во имя потаённого себялюбия и напускного смирения лишние готовы отказаться от тех радостей и печалей, что составляют жизнь. Они готовы оскопить себя и запереться в келью с тем, чтобы предаться неискренней мольбе и показному любованию. Они готовы подтолкнуть к отказу от жизни других, стоящих на перепутье. Подобно чёрным самкам каракурта лишние заманивают в тенета слабые души не обрётших великого смысла жизни и смерти. Они день и ночь сидят, обрядясь в чёрные клобуки, в липких тенетах, высматривая доверчивую жертву. Чёрные…

Меня часто кличут Зверем. Но приходилось ли вам видеть Зверя? Он чёрен — не кожей, а одеяньем, он лыс, он беззуб. Он твердит об отвращении жизнью. Он выходит на перекрёстки и вопиет о желаньи с нею расстаться. Он поджидает прохожих и вкрадчиво шепчет им в уши о своей великой мечте о бегстве от жизни. Но не бежит, наслаждаясь состоянием жертвы. Он мнит себя жертвой, невинным агнцем, отрицающим мерзость мира, не желая сознаться в том, что явился, чтоб ловить агнцев — чистых и непорочных душою, любящих солнце, родниковую воду и шелест цветущих растений. чёрный вопиет о своём скором уходе, он берет топор и тешет свой крест, взирая со скорбью и смирением на толпящихся вокруг лжесвидетелей, из коих вербует легионы, коим не счесть числа. О, это напускное смирение, достойное пера Захер-Мазоха! О легионы, выступающие в путь под полотнами, дублёнными из оболочек каракуртов! И мертвенно жёлтое солнце освещает им путь…

Жёлтые. Я нарекаю их жёлтыми из-за глаз, алчных глаз зверя, прячущихся под смиренно сомкнутыми веками. О, эти пустые лица, облитые белым светом отшельнических пещер. О, эти подёрнутые безжизненной паволокой глаза, взирающие с картин старых фламандцев! В них нет жизни, в них нет страсти, в них нет любви. Им неведомы ненависть и ярость — чувства яркие, словно кровь. Им неведомы томление и ревность. Им неведомы удовольствия, кроме боли, покаяния и невежества. И сколь больна должна быть душа, чтобы признать сии пороки удовольствиями и достоинствами! Их знамёна — смирение, корысть и вера, в которой корысть сокрыта под маской смирения. Их призыв — каждый день дожидаться исшествия своего, дабы, избавясь от волнений сего мира, отправиться в пристанище вечного и безопасного жилища, где нет тревог