Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— Может ли бежать тот, кого держат путы?

На мой вопрос ас ответил вопросом.

— А кого не держат путы?

— Кого? — эхом откликнулся я.

— Всех держат! Для одних это путы власти, для других — славы, для третьих — богатства. И все они, как и твои, невидимы. И от всех их трудно освободиться. Только представь, сколь велика должна быть душа того, кто найдёт в себе силы отрешиться от пут богатства. Сколько нужно иметь мужества, чтобы отринуть суетность славы. Сколь мудр и уверен в себе должен быть готовый отречься от власти…

— От власти не отрекаются! — возразил я. — Как может обезьяна, добравшаяся до самого вкусного, растущего на вершине дерева плода, отдать его другой, столь же жадной, но менее расторопной! Как может падальщик-ворон подарить добычу другому! Как может похотливый рогач уступить самку побеждённому в драке сопернику!

Я посмотрел на Ньёрда, тот был задумчив.

— Ты прав. Никак. Если только он не решится бежать.

— От власти не убежать. Как не убежать и от себя. Как не убежать от любимой. Как невозможно убежать от смерти.

— Вот тут я не согласен с тобой. — Ньёрд ухмыльнулся. — Ведь я же бегу!

— Так от кого же, если не секрет, Нога?

Ас отмахнулся.

— Какой там секрет! От этой стервы! От Скади!

Я слегка удивился. Ньёрд считался семьянином настолько примерным, что трудно было даже вообразить, что наступит день, когда он вдруг решится сбежать от своей верной супруги. Кажется, настало время рассказать о женитьбе Ньёрда, а заодно о том, откуда взялось прозвище, каким я его наградил.

Эта история началась, как обычно, с козней Злоумного. Рассказывают, в тот день боги пировали. Обитатели Асгарда славятся своей любовью к обильной выпивке и еде. Они решили не мелочиться и приготовить целого быка. Но огонь, разведённый под тушей, пылал едва-едва, то и дело засыпая. Тор и Хеймдалль устали таскать дрова. Вскоре всем стало ясно, что тут не обошлось без происков ётунов или зловредных цвергов. Выяснить в чём загвоздка взялся Злоумный. Он и поймал орла, какой, сидя на скале, волхованием заставлял огонь гаснуть. Локи схватил злодейскую птицу за хвост, но едва он сделал это, как орёл взвился в воздух. На беду Злоумного в перьях орла прятался Тьяцци — один из великих ётунов, что спаслись с Бергельмиром во время потопа. Тьяцци уволок Локи на высокую гору и морил его голодом с жаждой до тех самых пор, пока Злоумный не согласился заплатить выкуп. Тьяцци потребовал Идунн. Как не вертелся Злоумный, пришлось исполнять обещание, ведь он дал клятву! Он выкрал Идунн и передал её ётуну. И всё бы ничего, подумаешь, утрата! Я неплохо знаком с этой Идунн — пустая бабёнка, язык да глазёнки! Но вот незадача, Идунн снабжала Семью молодильными яблоками. И без этих самых яблок асы стали стареть. Ведь только глупцы полагают, что боги бессмертны и вечно юны. Боги рождаются, мужают, стареют и умирают. Только это занимает столь много времени, что оно кажется вечностью. Однако и вечность при определённых условиях может превратиться в миг. Так вот, вечность стала обращаться в тот самый миг. Умер Фальгар, а Хёд ослеп. У Тора поседела отросшая борода, а рука его уже не могла со свистом рассекать воздух Мьёлльниром. Одноглазый приказал сыскать виновного, и все дружно указали на Локи.

Что бы ни случилось, во всём виноват Злоумный. Как выразился б обожающий умный словечки Браги, это — аксиома. Злоумный покрутился, но вынужден был сознаться и даже раскаялся, наверняка при том немало потешаясь. Семейство повелело ему вернуть Идунн. Злоумный не оплошал и на этот раз. Он выкрал бабёнку, какая уже успела освоиться у великана. Обозлённый Тьяцци бросился в погоню, но Злоумный перехитрил его. Он ускользнул из самых когтей ётуна, обратившегося в орла, после чего Тьяцци забили до смерти камнями сбежавшиеся на вопль Локки асы.

Вроде бы история и закончилась, но только вроде бы. В мирах принято платить за обиду выкуп. Проведав о смерти отца, дочка ётуна по имени Скади явилась в Гладсхейм, потребовав удовлетворения за обиду. В подобных случаях откупаются золотом, но всякому ведомо, что золото асов имеет силу лишь в Верхнем мире, за пределами которого обращается, пардон… Полагаю, вы догадались во что. Потому Скади пожелала вместо выкупа породниться с Семейкой. Она потребовала в мужья Бальдра. Но Солнечный Мальчик ещё не отрастил ту штучку, что делает юнца мужиком. Я имею в виду не бороду, хотя с бородой у сынка Одноглазого тоже не всё было в порядке. Бальдр в панике примчался к папаше, и тот, кипя праведным гневом, вызвал Злоумного. Ну, естественно, Злоумный нашёл выход и на этот раз. Он предложил принять требование Скади, но поставить при этом условие, чтобы она выбрала супруга по ногам, не видя лица. Кому, как не Злоумному, знать, что самые красивые ноги бывают у тех, кто ежедневно напрягает их бегом или ходьбой. А Бальдр — любитель пива и лежебока. Но об этом знал Локи, а не Скади. Девица выбрала самые красивые ноги, уверенная, что наикрасивейшее непременно принадлежит Бальдру. А это были ноги Ньёрда, отменного бегуна. Надо ли говорить, что Скади невзлюбила нечаянного муженька. Надо ли говорить, что Ньёрд, о супружестве и не помышлявший, испытывал далеко не самые тёплые чувства к супруге-великанше. Тем более что та оказалась на редкость уродлива. Но они жили, не афишируя семейный разлад. Ньёрд — на берегу моря, в Ноатуне, сложенном из отменно проморённых морскою водою брёвен; Скади — в Трюмхейме, хоромах, подаренных Одноглазым. Они жили порознь, но считались парочкой вполне благополучной. И вот такой финал супружеской жизни!

Ньёрд молчал, я глядел на него.

— И что же теперь? — спросил я, когда молчание стало давить на уши лепёшкою ягеля.

Гость пожал плечами.

— Не знаю.

— Но ведь вы, кажется, не так уж плохо и жили?

— Вот именно — кажется! — Ньёрд нервным движением потянул себя за бородку. — Никак мы не жили. Встречаясь, улыбались друг другу, в душе ненавидя. Надоело мне это притворство. Почему я должен терпеть это чудовище, если так хочет Ганград? Почему, Волк?

Я вильнул хвостом.

— Не знаю.

Ньёрд грустно усмехнулся.

— Вот и ты заговорил моими словами. Ты тоже не знаешь. И я не знаю. Вернее, не знал. Это только кажется, Волк, что семейные цепи не столь обременительны. На самом деле это вериги, гнетущие тело и душу. Они тяжелы даже в том случае, если формальны. Душа всё равно алчет свободы. Полной, ничем не ограниченной. Ей