Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

Закончив лекцию, поэт дал несколько упражнений по грамматике. Взошла луна, светильники стали чадить, в темных углах забегали крысы. Настало время для разбора первых, неудавшихся пленений. Ученицы мало-помалу начинали понимать, что значит вызвать андата, воплотить мысль в новую форму, дать ей человеческое тело, наделить волей и всю жизнь хранить в памяти. Андаты всегда стремятся обратно, в небытие, и противостоять этому – все равно что держать над колодцем камень: ослабил хватку, и рука уже пуста. Женщины узнавали все больше. Маати видел это по их движениям, замечал по вопросам. Урок подходил к концу, когда небольшая дверь, ведущая на улицу, распахнулась.

Вошла Эя, тяжело дыша. На ней был серый плащ поверх шелкового платья всех оттенков заката. Все замолчали. Маати, стоявший у стены, покрытой белыми призрачными знаками, изобразил позу тревоги и вопроса. Неужели что-то случилось?

– Дядя Маати, – выдохнула Эя, – пришли вести из Гальта. От императора.

Поэт всплеснул руками, не зная, какую позу выбрать, но так и не принял ни одной. Эя была мрачнее тучи.

– На сегодня все, – сказал Маати. – Увидимся завтра.

Он хотел дать задачки по переводу, чтобы выполнили дома, но раздумал и махнул рукой в сторону двери. Все ушли, осталась только Эя. Она сидела на низком стуле в закутке, где заваривали чай. На лице дрожали отсветы пламени.

Гонец доставил срочное письмо. Вопреки всем ожиданиям, проклятая затея удалась. Даната хотят женить на дочери одного из гальтских советников. За морем идут переговоры о том, чтобы доставить в города Хайема тысячу гальтских женщин, набрать здесь тысячу мужчин и отправить их в Гальт. Этот обмен, сказала Эя, станет первым из многих.

Города смирились, лишь Нантани и Ялакет, по которым сильно ударила война, отправили Оте гневные послания. В предместьях кипит злоба, там врага по-прежнему ненавидят. Пошел даже слух о заговорщиках, которые расправятся с любым гальтом, посмевшим ступить на хайятскую землю. Но все это пустое – только пересуды и пьяная болтовня.

Большая часть утхайемцев уже выбирает лучшие наряды и самые роскошные драгоценности. Знать отправится на юг, в Сарайкет – встречать флот и гальтскую девушку, будущую императрицу. Маати слушал и все сильнее хмурился, кривил рот, пока не заныли губы.

– Это ничего не меняет, – сказал он. – Пусть Ота хоть всех продаст врагу, нашей работы это не коснется. Как только мы закончим грамматику и вернем андатов…

– Это меняет все, – перебила Эя. – Данат берет себе жену из Гальта. Утхайемцы захотят последовать примеру наследника и выстроятся за ним в очередь, как матросы в доме утех. А может, восстанут и начнут войну, которую нам никогда не выиграть. Или, что хуже всего, сделают и то и другое. Произойдет раскол, и мы будем воевать уже друг с другом.

Поэт снял чайник с огня и наполнил пиалу. Чай был горький, передержанный и слишком горячий, но Маати все равно его пил, тянул время. Эя ждала, что он скажет. На сереющих угольках танцевал огонь.

– От нашей грамматики не будет никакого толку, если мир начнет жить по-новому, – тихо сказала она. – Если мы пленим андата через пять лет, у императора уже будет наследник-полукровка. Повсюду, в каждой семье, окажутся потомки смешанных браков. Сможет ли андат это исправить? Заставит ли отцов разлюбить своих детей?

Смотря какой андат, подумал Маати, но ничего не сказал. Только опустил глаза и посмотрел на темные листья, устилавшие дно чашки.

– Отец строит новый мир без нас, – продолжала Эя. – С его высочайшего согласия бесплодные женщины теперь ничего не значат. Он поступает неправильно, а если рана зажила не так, как следует, вылечить ее в два раза труднее.

Эя говорила правду. Если они опоздают с пленением, сделать жизнь такой, какой она была до Неплодной, уже не получится. Мир станет иным, и все их труды пойдут прахом.

Челюсть заболела. Оказалось, он все это время сидел стиснув зубы.

– И что теперь? – спросил поэт с вызовом. – Что еще я должен сделать?

Эя откинулась на спинку стула, прижала пальцы к вискам. Совсем как Ота. Маати становилось по себе, когда он замечал в ней черты отца. Поэт уже знал, что услышит. Она с самого начала клонила к тому, о чем они спорили уже несколько месяцев.

– Разреши мне попробовать. Ты же видел мои наброски. Знаешь, о чем в них речь. Если я сумею пленить Возвращающего…

Она не договорила. Возвращающего к Природному Равновесию, иначе названного Целителем.

– Ничего я не знаю, – буркнул Маати до того сварливо, что даже смутился. – Я только сказал, что не нахожу в твоей работе недостатков. Но это не значит, что их там нет. Просто я пока их не заметил. А кроме того, похожего андата могли пленить в прошлом. Я не хочу тебя потерять из-за того, что какой-то поэтишка Второй Империи воплотил Устраняющего Неправильное, Исправляющего Поломку или еще какое-нибудь идиотское всеобъемлющее понятие.

– Даже если так, в целительстве поэты ничего не смыслили. Я знаю о плоти куда больше них. Я могу сделать людей такими, какими они должны быть. И женщины, которых искалечила Неплодная, снова родят детей. Если только…

– Ты слишком много значишь.

Эя помолчала.

– Ты сейчас заявил, что другие не значат ничего, – произнесла она с горьким упреком.

– Это не так, – возразил Маати. – Все вы очень важны. Однако другим найдется замена. Погоди, Эя-кя. Имей терпение. Как только мы поймем, что грамматика действует, я не стану тебе мешать. А сейчас давай пропустим вперед кого-нибудь другого.

– У нас нет времени. Скоро торговля пойдет по-крупному. Через год уже будет поздно.

– Значит, надо работать побыстрее.

Правда, как это сделать, Маати не знал. Он всю ночь ворочался с боку на бок, размышляя, что можно предпринять. Свеча шипела чуть слышно, отбрасывая на потолок размытый свет. Все ученицы давно разошлись по домам, которые нашла для них Эя. Сама она вернулась во дворцы – великие чертоги, посвященные Оте. Сон все не шел, Маати лежал в сумрачном подвале и думал о времени.

Его отец не дожил до такого почтенного возраста. Когда он умер, сын еще учился, мечтал стать поэтом. Скорбную весть привезли в селение дая-кво. К тому времени Маати не видел отца уже лет десять. Горе оказалось куда слабее, чем он представлял, – не свежая боль потери, а, скорее, воспоминание о давно пережитой. В письме говорилось, что отца погубило замедление крови, и этого Маати было вполне достаточно. Лишь потом он заметил, что спрашивает себя: достиг ли тот всего,