Пенрик и Дездемона. Книга 2 - Лоис МакМастер Буджолд

Не столь сдержанная Сьюка решительно продолжила:

– Но нам она сказала совсем другое.

Пен прислонился спиной к алтарному столу Бастарда, ощущая бедрами холодные, шершавые каменные плиты пола, и сделал вид, будто расслабился.

– Да?.. И что же она вам сказала? И когда?

Тени отступали: небо над окулюсом светлело. Девочки переглянулись, словно спрашивая разрешения или ища поддержки, после чего Ленчия ответила:

– У нее была лихорадка.

Воспоминания – ненадежная штука, но некоторые оказывались крепче других. Пен до сих пор живо помнил, как метался в бреду его умирающий отец, а с тех пор минуло двадцать лет. И потому он задал вопрос:

– Что именно она сказала?

Сьюка нахмурилась.

– Она велела Таспейг позвать нас. Ей было трудно дышать.

Ленчия, перед мысленным взором которой явно вновь разыгрывалась эта сцена, продолжила:

– Она сказала: «С вами все будет в порядке. Всю жизнь я торговала своим телом, так почему бы не продать и душу? В обмен я отдала вас в его руки». Потом она начала задыхаться, и Таспейг помогла ей сесть, чтобы она попила, и она сказала: «Лучшая цена, что мне когда-либо предлагали, и от самого надежного клиента». А потом она снова начала задыхаться, и замахала рукой, и Таспейг нас прогнала.

– Мы не знали, что той ночью она умрет, – сказала Сьюка, сглотнув. – Потом я решила, что она имела в виду, что нас удочерит один из ее постоянных клиентов. Но этого не произошло.

– Она не назвала имени, – добавила Ленчия. – Таспейг сказала, что тоже ничего не знает.

Было бы странно, если бы даже в предсмертном бреду женщина доверила свое устное завещание двум детям, которые никак не смогли бы воплотить его в жизнь. Служанка едва ли была лучшим свидетелем. Судя по всему, воронья женщина вела со своими детьми достойную, независимую жизнь, по меркам ее ремесла; не блеск и богатство высококлассной куртизанки вроде Миры из Лоди, но и не уличная грязь и даже не защита борделя ценой собственной свободы. Однако свой маленький домик они снимали, и девочки явно не получили ничего ценного, иначе их сразу захватил бы кто-нибудь из Джоконы. И, вероятно, быстро обобрал бы до нитки.

Какая храбрая куртизанка! – с чувством пробормотала Дез. – Даже Мира никогда не заключала сделок с богом!

Хотел бы я знать, какую монету принимают боги.

Ты уже знаешь. Ее душу, разумеется.

Думаешь, она пригрозила собственным отлучением? Пен резко втянул воздух. Не похоже, чтобы женщина была в отчаянии, но любая душа могла сопротивляться богам. А некоторые женщины способны были на удивительное самопожертвование ради своих детей.

Вовсе нет. Я думаю, рядом с ее постелью стояла еще одна богиня и торговалась за нее. Ради возможности увести возлюбленную дочь из-под носа у Матери лета Бастард мог пообещать многое.

Пен в очередной раз вспомнил, что боги оценивали людей по иным стандартам, нежели сами люди. Люди с великими душами и величайшие угодники встречались не только среди великих людей – скорее наоборот. Разумеется, простых людей изначально было больше. Можно ли сосчитать благочестивые души и понять, равномерно ли распределялась святость? Едва ли; о высших классах было известно намного больше, чем о низших. А может, человеческому взгляду недоступно было увидеть, за что бог так ценил Свою дочь.

Но, возможно, пытаясь понять, почему эти сестры казались настолько важными, что бог случая отправил им на помощь собственного чародея, Пен смотрел не в ту сторону. Не судьба, а наследство.

Он едва сдержал кошмарную ухмылку. Значит, белый бог выпил избранную Им душу, словно гуляка в таверне, и сбежал, оставив меня платить по Его счетам?

Думать так о боге было грубо – но и Бастард мог быть очень грубым богом. И в действительности боги ничего не могли сделать в материальном мире, не прибегнув к помощи материальных существ. Эту истину Пену приходилось постоянно объяснять людям, которые пытались молиться о хорошей погоде или отсутствии землетрясений – и которые никогда его не слушали. В конце концов Пен решил, что они просто не хотели ему верить. Боги не управляли погодой. Или миром. Или душами.

Но смерть… о да, смерть принадлежала им.

Пен осенил себя пятикратным божественным знамением, коснувшись лба, рта, пупка и чресл, а затем раскинул пальцы над сердцем, после чего поднял кулак и дважды постучал тыльной стороной большого пальца по губам – большой палец и язык были особыми символами белого бога, добрыми или злыми в зависимости от личных убеждений.

– Ваш джоконский святой солгал, – сказал он девочкам. – Думаю, Джедула из Распэя пришла в руки к белому богу, радостная, как новобрачная на свадебном пиру. И нашла великое утешение. Все прочее, – он вздохнул, – зависит от нас.

Пен не знал, сочли ли девочки это признаком веры или свидетельством его кроткого безумия.

Но…

– О, – выдохнула Ленчия, а Сьюка сглотнула.

Пен впервые увидел в ее глазах слезы. Это мать научила их не плакать перед лицом страха?

Бояться легко. Трудно радоваться, заметила Дез.

М-м.

Пен встал на ноги. Изнуренное тело затекло, пока он сидел, но этот разговор того стоил.

– Мне нужно найти место получше, чтобы спрятать вас, пока люди не начали просыпаться. Я скоро вернусь.

* * *

Дверь в стене рядом с алтарем Бастарда вела на задний двор. Пен скользнул в нее – и оказался под короткой колоннадой. Слева высились ворота наружу. Впереди лежал не столько храмовый комплекс, сколько храмовый симплекс – типичное прямоугольное каменное здание, окружавшее центральный двор с маленьким фонтаном, сейчас сухим. Лестница и деревянная галерея вели к верхним комнатам.

Жильцы? – спросил Пен у Дез.

Только трое, спят наверху.

Людей должно было быть больше, даже в таком маленьком храме. Пен быстро проверил первый этаж. Комната, где переодевался святой, кабинет и библиотека, сзади – кухня, трапезная, кладовые, лекторий, превращенный в чулан… последний лучше всего подходил для временного укрытия. Или пустовавшая комната наверху.

Пен вернулся к колоннаде и выглянул за ворота. К стене был пристроен хлев для священных животных, под низкой крышей со скатами. Старые бревна были крепкими, их украшала замысловатая резьба. Новые доски в отремонтированных местах выглядели грубо. Длинный сарай пустовал, в нем обитали только куры, пара коз и дремавший на соломе ослик. Зверинец был скорее практичным, нежели святым, хотя одно не исключало другого.

Пен вернулся в храм. Его дыхание прервалось, и он зашагал быстрее, услышав ворчливый голос:

– Кто оставил дверь открытой?.. Эй! Уличные