Сияние вечного пламени - Пенн Коул

я спросила, зачем нужны препятствия, если сражаться предстоит исключительно магической силой, один из кузенов Корбуа ответил, что это на забаву зрителям, мол, никому не интересно тащиться в такую даль, чтобы увидеть простую, быструю смерть.

Что ж, по крайней мере, моя гибель получится забавной.

Чтобы я могла немного отдохнуть от чужих глаз, установили крытую палатку – «для слезных прощаний», как услужливо объяснил тот же кузен.

Я первой вошла в королевскую ложу в окружении членов Дома Корбуа. С отвратительной непринужденностью Корбуа засуетились вокруг меня – они толкались, борясь за места с лучшим видом на бойню.

Я вышла на балкон в передней части ложи и закрыла глаза, подставив лицо ветерку. Завидев меня, зрители зашептались, их сплетни полетели на меня, как стрелы, и касались они всего: от моей внешности, магической силы и покойного отца до того, с которым из кузенов Корбуа я предположительно сплю.

Моя жизнь, мои страдания – для Потомков все это было игрой, способом скрасить десятилетия долгой и скучной жизни без печалей и забот.

Смертные, по крайней мере, ухватывали суть этого кровавого зрелища, наверное, потому, что жизнь смертного так хрупка и мимолетна в сравнении с почти вечным существованием Потомков. В какой-то момент Потомки забыли прописную истину – каждая жизнь драгоценна и каждый день – дар свыше.

– Я раскрою тебе один секрет, если пообещаешь не реагировать.

Открыв глаза, я увидела Лютера, который стоял рядом со мной и не сводил взгляд с поверхности арены.

– Так раскрой.

– Сперва пообещай.

– Ладно, обещаю. Говори!

– Похоже, твой братишка поцеловал мою сестренку, – невольно проворчал Лютер.

Я громко охнула, резко повернулась, чтобы отыскать поцеловавшихся, но Лютер схватил меня за пояс и заставил повернуться обратно к зрителям.

– Лгунья! – прошипел он, хотя в его голосе скрывалось веселье.

Я стиснула ему плечо:

– Когда это случилось? Где? Откуда ты об этом знаешь?

– Вчера вечером. Лили сказала Теллеру, что отвергла предложение Дома Бирнум, а потом…

– Отвергла?! – взвизгнула я, снова повернулась спиной к галерее, и снова руки Лютера развернули меня и пригвоздили к месту.

– Ты мне обещала! – напомнил он и, откровенно смеясь, прижал к себе. – Если устроишь сцену, Лили больше ничего мне не расскажет.

– Так она сказала тебе? – прошептала я, расслабляясь в его объятиях. Теперь Лютер держал меня не так крепко, но рук с талии не убирал. – Значит, она по-настоящему тебе доверяет.

– За это мне нужно поблагодарить тебя и твои советы. Я правильно делал, что не вмешивался. – Улыбка Лютера чуть померкла. – Мне лучше быть в курсе, чтобы помочь им, если возникнут… препятствия.

– И ты впрямь не против их отношений? Вопреки разной продолжительности их жизни?

Лютер обреченно вздохнул:

– Не такую долю я выбрал бы для нее. Даже при наилучшем раскладе сердце Лили будет разбито. Но возможно… – Лютер сделал паузу, пристально глядя мне в глаза. – Возможно, ради того самого человека мы готовы терпеть боль, ведь не иметь его рядом было бы еще невыносимее.

У меня дыхание сбилось.

– Лютер! – прошептала я.

Смех Лили прорезался сквозь рев толпы, я снова попыталась разыскать ее взглядом.

– Внимание на меня, Беллатор, – подначил Лютер.

– Я теперь Корбуа, забыл?

– Кстати, об этом… – Из кармана камзола Лютер вытащил черную коробочку и протянул мне.

Нахмурив лоб, я открыла коробочку. На подушечке из серого атласа лежал золотой медальон с гравировкой в виде герба Корбуа, почти неотличимый от того, который Эмонн подарил мне на балу, а я расплавила выбросом магической силы после гибели моего отца.

– Считай это ранним подарком на коронацию! – В голосе Лютера слышалось нетерпеливое, мальчишеское волнение. – Я взял на себя смелость внести некоторые изменения.

Я присмотрелась к подвеске. Если у феникса на медальоне Эмонна были сапфиры, символизирующие синие глаза Люмнос, то этот был инкрустирован двумя темно-серыми бриллиантами.

– Глаза как у тебя, – гордо проговорил Лютер, улыбнувшись уголками губ.

Большим пальцем я погладила золоченый диск и удивленно расправила плечи, когда крошечный рубин в сердце феникса от моего прикосновения вспыхнул ярко-алым.

– Как это?

– Я пропитал его искрой моей магии света.

– Ты так можешь?

– Любой Потомок может. Но то, что мы отдаем, назад не вернешь. Наша магическая сила сокращается безвозвратно. – Лютер взглянул на меня из-под темных бровей. – Так что сделай мне одолжение, не уничтожай этот медальон!

Я засмеялась, но смех прозвучал сдавленно, потому что горло сжалось от избытка чувств.

– А ты серьезно относишься к своей клятве всегда меня поддерживать.

Лютер не улыбнулся, не рассмеялся – он лишь глядел мне в глаза со своим обычным серьезным спокойствием, и его ответ просматривался так же четко, как шрам, рассекавший ему кожу.

Я подняла кулон, чтобы надеть его. Диск закрутился, и мое внимание привлекло кое-что еще. Я зажала медальон между пальцами: его реверс оказался не гладким, а украшенным красиво написанной буквой «Б», пронзенной двумя пересекающимися клинками.

– Потому что, хоть ты и примкнула к Дому Корбуа, для меня ты всегда останешься Дием Беллатор.

Я зажала медальон в кулаке, на глаза навернулись слезы. Тщетно я пыталась подобрать слова, дабы объяснить, что этот жест для меня значил, что Лютер всегда чтил мою смертную семью. Что он никогда не ждал, что я откажусь от того, кем я была, ради того, кем мне пришлось стать.

Не говоря ни слова, Лютер взял меня за руку и аккуратно разжал мне пальцы, чтобы забрать кулон. Приблизившись на шаг, он обвил цепочкой мне шею и застегнул застежку.

Его руки скользнули было прочь, но замерли у меня над ключицами.

– Я обещал сделать все возможное, чтобы сегодня ты осталась в живых.

– Ты и сделал. Ты сделал все, что мог.

– Нет, – пророкотал Лютер. – Еще не все.

Неотрывно следя за собственными прикосновениями, он прижал пальцы мне к ключице и провел ими вверх, к моему подбородку. За его интимным, собственническим движением наблюдал весь Люмнос.

Разум предупреждал, что нужно отстраниться, но шея сама вытягивалась к нему, а кровь кипела.

– Прости. Они все должны это увидеть.

– Что увидеть? – просипела я, едва в состоянии говорить.

– Увидеть, кто нападет на них, если они осмелятся напасть на тебя.

В следующую секунду Лютер губами впился мне в губы.

И все остальное перестало существовать.

Не осталось ни короны, ни Оспаривания.

Ни полной зрителей арены, накрытой лавиной сплетен.

Ни Тарана, который ликующе сжимал кулак и во все горло орал: «Наконец-то!» Ни неминуемой смерти. Ни сомнений, ни секретов, ни страхов.

Ни Генри.

Остались только мы вдвоем – верный принц и его драгоценная королева. Губы Лютера, мягкие и восхитительно нежные,