Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

Прошло два месяца, и к моменту роковой встречи с Леонорой Шанель наши восторги немного поулеглись. Сезон шел к концу, поток туристов, следующих в Западную Лагуну, измельчал. Иной раз мы вырезали из облаков фигуры прямо над пустым шоссе. Порой Нолан не выходил из отеля целый день – пил в одиночестве, не вставая с кровати. Ван Айк исчезал на несколько дней с какой-нибудь вдовой или разведенной женщиной, и только мы с petit Мануэлем вдвоем оставались верны виражам.

Тем не менее, когда в тот день мы вчетвером выехали на моем автомобиле и я увидел облака, ожидающие нас над коралловыми высями, вся моя депрессия и усталость исчезли. Десять минут спустя три облачных глайдера взмыли в воздух; вскоре на шоссе начали останавливаться первые машины. Нолан лидировал на своем чернокрылом планере, взмывая прямо к вершине Д-Коралла, на высоту двухсот футов, в то время как Ван Айк парил взад и вперед внизу, демонстрируя, как полощется на ветру его белокурая шевелюра, женщине средних лет в топазовом кабриолете с откидным верхом. За ними появился маленький Мануэль – его полосатые крылья вонзались в вихрящийся воздух. Выкрикивая радостные ругательства, он, согнув колени, показывался из кабины, размахивая мощными тренированными ручонками.

Три планера, блестящие раскрашенные игрушки, кружились, как ленивые птицы, над Д-Кораллом, ожидая, когда над головой проплывут первые облака. Первым в атаку пошел Ван Айк. Разбрызгав над ним йодистое серебро, он стал ловко рассекать клочковатую массу, придавая ей форму с боков. Дымящийся град посыпался вниз – мелкие крошащиеся льдинки. Когда капли конденсирующихся брызг попали мне на лицо, я увидел, что Ван Айк лепит огромную лошадиную голову. Он прошелся вверх и вниз по длинному лбу и вырезал глаза и уши.

Как всегда, зевакам, следившим за происходящим из своих машин, будто бы пришелся по нраву этот кусочек небесного марципана. Конь проплыл над их головами, ветром гонимый прочь от Д-Коралла. Тем временем малыш Мануэль трудился над соседним облаком. Пока он огибал его края, обрабатывая их из пульверизатора, в небе проступали узнаваемые, пусть и карикатурно-преувеличенные черты. Высоко зачесанную волнистую гриву, выдающуюся мощную челюсть и слегка приоткрытый рот Мануэль изобразил из облака серией ловких движений – при этом кончики крыльев почти касались друг друга, когда он нырял в этот облачный портрет и выныривал из него.

Блестящая белая голова, отчетливый шарж на Ван Айка, выпячивающий самое худшее в его наружности, пересекла шоссе и отчалила в направлении Алых Песков. Мануэль соскользнул с неба, посадив свой планер рядом с моей машиной. Ван Айк вышел из кабины с вымученной улыбкой.

Мы дождались третьего показа. За считаные минуты ветер пригнал к Д-Кораллу еще облака, и черный планер Нолана ринулся на них, словно кровожадная пустельга. Он обогнул скопление, вгрызаясь в его мягкие ткани. Мягкий небесный флис стекал вниз и превращался над нашими головами в холодный дождик.

От одной из машин донесся удивленный возглас. Нолан оторвался от облака и широко развел крылья, как бы приглашая оценить творение его рук. И вот в лучах послеполуденного солнца показалось безмятежное личико трехлетнего ребенка. Раздутые щеки обрамляли его безмятежные губы и пухлый подбородок. Когда в толпе зевак пара человек зааплодировали, Нолан, волчком завертевшись над облаком, проворно превратил его верхушку в кудряшки и банты.

Самое интересное, впрочем, ждало впереди. Некий бес противоречия, преследовавший Нолана, призывал его в порыве циничного юмора уродовать собственные удачные творения. Как будто вид хорошо сделанной работы претил ему до зубовной боли! Малыш Мануэль отбросил сигарету, и даже Ван Айк отвернулся от женщин в машинах…

Нолан протаранил облачный невинный лик, точно безумный бык – матадора. Минута молчания… и вот кто-то возмущенно захлопнул дверцу машины: стараниями скульптора в небе завис белый череп. Нолан вылепил его из детского лица – и самым интересным было то, что в оскаленных зубах и пустых глазницах каким-то образом все еще узнавался тот самый младенчик. Рыдая моросью, мертвая голова уплыла прочь, а я без особой охоты подцепил с заднего сиденья старый летный шлем и принялся обходить машины туристов. Две тронулись еще до того, как я успел к ним приблизиться. В голову ударило отчаяние – я ведь когда-то был воздушным офицером, а теперь живу на трюкаческие гроши.

Тут меня нагнал Ван Айк и принял шлем из рук.

– Обожди-ка, майор. Глянь, кто едет по нашу душу, – моя всадница Апокалипсиса…

Оглянувшись, я приметил белый «роллс-ройс» и шофера в светлой ливрее с галунами. Через тонированное окошко связи молодая женщина в деловом костюме секретарши о чем-то говорила с шофером. Рядом с ней, все еще держась рукой в перчатке за оконную планку, седовласая женщина с глазами, подобными сверкающим драгоценным камням, смотрела на кружащиеся крылья планера. Ее сильное и элегантное лицо, казалось, было запечатано прямо в темном стекле окна лимузина – будто исполненный тайны образ Мадонны на фоне черных приморских скал[27].

Ван Айк ринулся в небо, будто страшась упустить удачу. Я прищурился, выискивая в небе Нолана. Куда-то он запропастился. А Ван Айк уже знай себе нарезал из белой массы лицо Моны Лизы – Джоконды с почтовой открытки, и выходило у него произведение столь же аутентичное, сколь Богородица из настоящего гипса. Глянцевая поверхность творения сияла в слишком ярком солнечном свете, будто покрытая эмалью из какой-то косметической пены.

Нолан, вдруг налетевший с той стороны, откуда светило солнце, занырнул Ван Айку за спину. Пролетая на своем чернокрылом планере мимо соперника, он пробороздил Джоконде горло – и одним взмахом крыла опрокинул широкоскулую голову. Та рухнула на автомобили внизу – черты лица расплылись, превратившись в бесформенную массу, клочья подбородка и носа взвихрились клубами пара. Резко развернувшись – да так, что планеры оцарапали друг друга крыльями, – Ван Айк расстрелял Нолана из пульверизатора с йодистым серебром. Уже в следующий миг двое сцепились в воздухе – на землю посыпались черные клочья ткани от планеров. Ван Айк сорвался с высоты, направив свой планер на жесткую посадку.

– Чарльз! – раздосадованный, окрикнул я. – Что это с вами такое, что это за воздушные войны – в кого-то из вас что, барон Рихтгофен[28] вселился?

– Вини во всем Нолана, майор, – отмахнулся Ван Айк. – Я за его воздушное пиратство не в ответе.

Он приподнялся в кокпите и уставился на машины. Вокруг него планировали наземь обрывки ткани. Я повернулся и пошел к