Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

– Да вон же они! – Я указал на небо над озером.

Три планера повисли в раскаленном воздухе, мимо них проплывали клочья облачной ваты, растворяясь в дымке. Они следовали за дюноходом, приближавшимся к причалу и вздымавшим шинами облака вишневой пыли. За рулевым сидела Леонора Шанель в брючном костюме из желтой кожи аллигатора, ее седые волосы были убраны под черную повязку из рафии. Пока рулевой швартовал судно, Ван Айк и Мануэль устроили импровизированное представление, придавая форму обрывкам облачной ваты в сотне футов над озером. Первый вылепил орхидею, затем – сердце и губы, а второй – голову попугая, мышек-близнецов и буквы ЛШ. Пока скульпторы кружились и пикировали, иной раз даже задевая крыльями воду, Леонора стояла на набережной и вежливо салютовала взмахом руки каждой из этих облачных диковин.

Вскоре они приземлились на набережной. Леонора, похоже, ждала, что теперь и Нолан возьмется за одну из туч, но он только метался вверх и вниз над озером, словно усталая птица. Наблюдая за этой странной госпожой Западной Лагуны, я подметил, что она глубоко погрузилась в какие-то свои мысли. Ее взгляд был прикован к Нолану, и она не обращала внимания на окружающих. Воспоминания, каравеллы без парусов, пересекли темные пустыни ее выгоревших, безучастных глаз.

Позднее тем же вечером Беатрис провела меня через французское окно библиотеки. Леонора встречала гостей в платье из органди и сапфиров, открывающем плечи и груди, сверкавшие в ажурной броне драгоценностей. Я осмотрел коллекцию портретов, собранную на вилле, и насчитал их больше двадцати: от величественных парадных в гостиной – на одном была подпись Аннигони[33], на другом – президента Королевской академии – до фантастических этюдов Дали и Фрэнсиса Бэкона в столовой и баре. Где бы мы ни проходили, отовсюду – из альковов, украшенных мраморными полуколоннами, из узорных рамок на каминных полках, даже со стенных росписей на лестнице – на нас смотрело одно и то же отстраненное, красивое холодной красотой лицо. Этот чудовищный нарциссизм, похоже, служил оплотом для Леоноры – единственным спасением в ее бесконечном акте эскапизма.

В студии на крыше я увидел большую картину, блестевшую свежим лаком. Это была явная пародия на сентиментализм светских портретистов: нежнолубоватые тона, поворот головы нарочито манерный. Но под всем этим внешним гламуром Леонора была показана мертвой Медеей: дряблая кожа под правой щекой, обтянутый лоб и стиснутый рот придавали ей окоченелый вид. При фотографической точности портрет выглядел жутковатым шаржем.

Я глянул на подпись.

– Нолан! Боже, вы были здесь, когда он это писал?

– Я здесь всего два месяца… Это было до меня. Она не пожелала вставлять его в раму.

– Неудивительно. – я подошел к окну, поглядел вниз на прикрытые маркизами окна спален. – Значит, он жил здесь. А тот ангар у Д-Коралла оставил.

– Но зачем Леонора опять пригласила его? Она же, должно быть…

– Чтобы он опять сделал ее портрет во все небо. Похоже, я лучше знаю ее натуру, чем вы, Беатрис.

Мы вышли из библиотеки и прошли мимо прилавков с коктейлями и канапе туда, где Леонора встречала своих гостей. Рядом с ней стоял Нолан, одетый в костюм из белой замши. Время от времени он поглядывал на нее сверху вниз, словно забавляясь мыслями о тех причудливых возможностях, какие самовлюбленность хозяйки банкета может предоставить его мрачному юмору. Леонора держала его за локоть. Обрамленные диамантами глаза делали ее похожей на варварскую жрицу. Груди, окованные контурными драгоценностями, под этой броней напоминали пару нетерпеливо свернувшихся змей.

Ван Айк представился, слишком уж низко поклонившись. За ним подошел Мануэль – среди обилия смокингов ему явно было нервозно, и он потешно вертел уродливой головой.

Губы Леоноры презрительно скривились, она смерила взглядом мою негнущуюся ногу.

– Ты, Нолан, окружаешь себя калеками – нравственными или физическими. Этот вот карлик… он что, тоже умеет обращаться с планером?

Малыш Мануэль уставился на нее во все глаза – мокрые, как растоптанные астры.

Часом позже мы приступили непосредственно к представлению. Огромные облака, залитые золотом солнца, садящегося за горный хребет, нависали над Лагуной, напоминая золоченые рамы наших будущих картин. Планер Ван Айка поднялся по спирали к кромке первого облака, замер ненадолго – и набрал еще высоту, подбрасываемый турбулентными восходящими потоками.

Когда обрисовались лоб и скулы, гладкие и безжизненные, точно из пены, гости на веранде зааплодировали. Через пять минут, едва планер Ван Айка спустился к озеру, я твердо решил, что тут Чарльз превзошел себя. Облитый светом софитов, сопровождаемый аккордами увертюры к «Тристану» – репродукторы были поставлены на склоне аваншельфа, – портрет Леоноры величаво плыл над нами, сыпля мелким дождиком. Мне казалось, что он раздувается от всей здешней помпезности, как гигантский воздушный шар. Облако попалось удачное: до самой береговой линии оно сохраняло форму, а потом сразу расплылось в вечернем воздухе, словно чья-то раздраженная рука смахнула его с небосклона.

Малыш Мануэль, взлетев, закрутился вокруг темной тучи, будто уличный шалопай кругом старой сварливой матроны. Он метался в разные стороны, как будто не мог решить, что делать с этой непредсказуемой колонной холодного пара, потом начал вырезать контуры женской головы. Кажется, никогда прежде я не видел его в таком замешательстве. Когда он закончил, снова раздались аплодисменты, но вскоре они сменились хихиканьем и игривыми замечаниями. Облако, превращенное в изящный образ Леоноры, начало крениться, вращаясь в колеблющемся воздухе. Челюсть удлинилась, застывшая улыбка стала казаться идиотской. Через минуту гигантская голова Леоноры Шанель повисла над нами вверх тормашками.

Я сообразил отвести софиты, и внимание зрителей обратилось к чернокрылому планеру Нолана, взлетевшему к вершине нового облака. Клочья белой ваты кружились в темнеющем воздухе, мелкий дождь скрывал до времени его двусмысленное творение.

К моему удивлению, портрет вышел очень похожим. Взрыв рукоплесканий, несколько тактов из «Тангейзера» – и софиты озарили элегантную голову.

Стоя среди гостей, Леонора подняла бокал в честь Нолана.

Озадаченный его благородством, я пригляделся к небесному лицу и все понял. Именно точность заключала в себе жесткую иронию. Обращенная вниз линия рта, вздернутый, чтобы натянуть кожу на шее, подбородок, дряблое местечко под левой щекой – все было передано в облаке с той же убийственной дотошностью, что и на той картине в мастерской.

Гости толпились вокруг Леоноры, поздравляя ее с удачным шоу. Она же не отводила глаз от облачного портрета, словно увидела себя впервые. На висках ее выступили вены.

Вскоре голубые и розовые фейерверки затмили