1812 - Андрей Владимирович Булычев

плечо. Рывок вперёд — и мощный удар сверху с опорой на стремена. Боковой снизу. Ещё один резкий рывок вперёд. Янтарь с ходу сбил грудью встречного коня, а сабля подпоручика уже рубила его хозяина.

— Вперёд! В атаку!

Сбившаяся линия русской кавалерии теснила превратившуюся в толпу неприятельскую конницу. Удар! Ещё один! Ещё! Справа от Тимофея рубился Чанов, слева Еланкин. Двое сипахов напирали спереди. Левая рука выхватила пистоль из кобуры. Выстрел! Попал! «На! На! На!» — вырывалось из пересохшей глотки. Клинок сабли сверкал в полёте, пытаясь достать второго противника, тот же, отбиваясь, начал пятиться.

Не выдержав напора русских, турки начали разворачивать коней. Рывок вперёд — и сабля рубанула спину отскакивавшему сипаху. Ещё один рывок, а в грудь Янтарю летело жало штыка. Прорубившись через сбитые порядки вражеской конницы, кавалеристы выскочили прямо к русскому каре. Вздыбив Янтаря, Тимофей заорал что есть мочи, кроя матюгами пехоту.

— Свои! Свои! Ядрит тебя вошь! — неслось из шеренг. — Свои, братцы, пробились! Ура драгунам!

— Ура-а! — ревел строй гренадер.

— Взвод, правое плечо вперёд! — прокричал Гончаров. — За мной! — И повёл кавалеристов левее, обходя пехоту.

В это самое время оставленные в Рущуке восемь резервных батальонов выступили в плотных колоннах из крепости и приняли на штыки прорвавшуюся турецкую конницу. Завязнув в их порядках и получив известие о неудаче в месте главного удара, командовавший анатолийцами паша счёл разумным отступить. Теперь уже вся конница турок обратилась в бегство. Вслед за ней бросилась в сторону своего укреплённого лагеря и пехота. Только в нём визирю удалось остановить свои войска.

Русские потеряли в сражении около пятисот человек, турки — пять тысяч. Было захвачено тринадцать вражеских бунчуков и двадцать орудий.

Собранные сигнальными трубами драгуны, сбив порядки, шли лёгкой рысью на своё прежнее место.

— Первое отделение, все целы, вашбродь! — донёсся до Тимофея голос Чанова.

— Второе, у Ковригина плечо вспорото, перевязали! — доложился Смирнов. — Не больно глубокая рана.

— В третьем пара царапин только, у Рожкова и Носова, ничего серьёзного! — долетело от Блохина.

— Сейчас, как только в линии встанем, крепким хмельным пролить все раны и перевязать! — распорядился подпоручик. — Иван Ильич, Ковригина прямо сейчас гони к лекарю, нечего ему с нами трястись. Кто с царапинами, тех сам погляжу, пусть пока с нами будут! Царапины — они тоже разные бывают. Ещё и жара такая. — Он поглядел на безоблачное небо.

Ушедшие в погоню за бежавшими турками казаки вскоре вернулись к боевым порядкам. С их слов, неприятельская конница оправилась и своей многочисленностью вновь представляла угрозу, бежавшая же пехота укрылась в османском лагере и её там спешно приводили в порядок.

— Штурмовать лагерь сейчас будем, добьём турок, — готовились к атаке в русских полках. Но приказа идти на врага не было, и, простояв до вечера, войска получили распоряжение на отход к Дунаю, а потом и вовсе приказ переправляться на противоположный, левый берег.

— Одной конницы у турок больше в два раза, чем всех нас, вместе взятых, — разъяснял своим офицерам Копорский. — А к визирю ещё войска со стороны Шумлы и Софии идут. Не хочет Кутузов понапрасну всей армией рисковать. Поймите, господа, мы сегодня турок разобьём, и они завтра опять столько же войск против нас выставят. А вот если нас разгромят или в вязком сражении обескровят, подкреплений ведь нам ждать неоткуда, все силы на запад к Неману и к Волыни переброшены. До самого Прута дорога будет противнику открыта. Поэтому приказано встать в оборону на левом берегу Дуная и преградить туркам путь на Бухарест.

— Что за манёвры — туда-сюда с одного берега на другой переправляться? — ворчал ехавший рядом с Тимофеем Марков. — Это, считай, мы опять всю правую сторону Дуная туркам отдаём. Столько крови за этот злосчастный Рущук пролили в прошлом году при Каменском, а Кутузов приехал и всё даром отдал.

— Бам! Бам! Бам! — громыхнуло за спиной.

— Во-о, спешат, киркой и лопатой нет времени укрепления рушить, так они их взрывают, — заметил, оглядываясь, Неделин. — Пушки вот только-только перед нами укатили с валов.

— Сто-ой! Куда напираете?! Стой, я говорю! — У понтонного моста метался раскрасневшийся подполковник. — Стародубовский драгунский? Ваша очередь после Олонецкого пехотного! Чуть в сторону пока, правее возьмите!

— Вправо принять! — донеслась команда из головы колонны. — Эскадронам спешиться!

Мимо драгун, с ружьями на плечах, топали грязные, закопчённые пехотные роты.

— Досталось Олонецкому полку. — Копорский кивнул на топающую колонну. — Егеря отбежали, и они с янычарами в ближнем бою сошлись. Разгромили их и обратно погнали, ещё ведь и захваченные наши пушки назад отбили.

— Бам! Бам! Бам! — новая серия взрывов в крепости заставила встрепенуться коней.

— Тихо-тихо! — Тимофей огладил Янтаря. — Ещё немного — и скоро на мост пойдём. Вон уже хвост колонны показался.

— Полк, по коням! — долетела команда. — Походной колонной по два. Дистанция между рядами две сажени! Аллюр шаго-ом! За мно-ой!

Первый эскадрон Стародубовского драгунского полка вслед за штабом вступил на доски понтонной переправы.

Глава 6. В дозоре

— Подъём! Подъём! — летел на утренней заре проигрыш штаб-трубача.

— Вставай, соня! — Тимофей кинул в храпевшего Маркова войлочный валик. — Подъём, подпоручик! Нечего было до полуночи в карты резаться! Скоро взводы на поверку встанут.

— Гончаров, иди к чёрту! — буркнул, переворачиваясь на другой бок, Димка. — Сам выспался, а другим не даёшь. Поверку за меня и Пестов проведёт.

— Дима-а, Ди-им, сегодня у нас эскадронный выход. Ты не забыл? — натягивая сапоги, полюбопытствовал Тимофей. — Смотри, на отправке сегодня Салов будет. Если что, на самого себя потом пенять будешь.

— Сволочь ты, Гончаров, — проворчал, поднимаясь с топчана, подпоручик. — Ну разве можно с утра и Салова вспоминать? Теперь уж точно день не задастся.

Армейский лагерь, разбитый на левом берегу Дуная возле крепости Журжи, зашевелился. Под дробь ротных барабанов строилась пехота. Офицеры и унтеры, покрикивая на солдат, равняли шеренги. Драгуны, почистив и напоив коней, насыпали в кожаные вёдра меру овса. Рядом лежали выхлопанные потники с вальтрапами, почищенные сёдла и вся ременная сбруя. Кавалеристам только после утреннего ухода за лошадьми можно было заниматься собой.

— Марк Осипович, поджила нога у моего Грома, может, возьмёте на выход? — обратился к отделенному командиру Слепнёв. — Вторую неделю уже я тут в уборщиках.

— А что фаншмит вчера на обходе сказал? — тронув пальцем покрытый дегтярной мазью рубец у коня, спросил Смирнов.

— Сказал, что уже можно понемногу вываживать, — ответил драгун.

— Во-от, Сёма, во-от — потихоньку! — подняв вверх указательный палец, произнёс с нажимом унтер-офицер. — Потихоньку — это значит пару кругов вокруг лагеря дать, а не сотню вёрст за эскадроном скакать. Долечивай