Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Андрей Евгеньевич Фролов

Илья поморщился, прижимая ладонь к виску, помассировал.

– Человек, сюда! – скомандовал он, другой рукой прихлопнув ваньку по левому плечу. – Вон там останови…

Тот послушно подтянул вожжи, прижал лошадок к левой стороне улицы, цокнул и остановил ландо. Граф, вертя затекшей шеей, полез наружу, а извозчик развернулся и протянул пятерню.

– Вот, держи, – Харитонов опустил монеты в мозолистую ладонь, – пятьдесят, как сторговались.

– Вашбродь, накинуть бы? – хитро прищурился бородатый. – Значца, за беседу цвецкую, а?

Илья набрал воздуха, чтобы пояснить нахалу, где он видел такие светские беседы. Но Андрей Константинович на другой стороне экипажа чуть склонил голову набок и смешно скривился, всем видом призывая не алтынничать. Вздохнув, Харитонов запустил пальцы в карман жилета и докинул ваньке пятачок.

Когда ландо укатило, мужчины встали на краю вымостков, стараясь не мешать суетливым и многочисленным местным, и обстоятельно осмотрели район.

За линией жилых домов, в большинстве многоквартирных, виднелись трубы фабрик, причем сразу трех; чуть ниже по улице над-поперек нее стелился железнодорожный мост, поодаль гудел паровоз.

Публика выглядела сплошь мещанской, торгово-суетливой, одетой серо и небогато; мелькали персоналии весьма сомнительного вида; присутствовало немало студентов, наверняка квартирующихся в окрестных домах.

Кабелей над столбами не виднелось, намекая на отсутствие всеобщего электричества, стены покрывал слой копоти. Задрав голову, Илья заметил над городом массивный небоход, причем определенно армейский.

– Если позволите, Андрей Константинович, – негромко сказал он, провожая летающую тушу взглядом, – говорить стану я.

– Естественно, друг мой, – граф развел руками, – вопрос сей лежит всецело в вашем ведении.

Харитонов первым двинулся в ближайшую арку, уверенно, без оглядки по сторонам. Андрей последовал за ним. Обогнув крыльцо армянской обувной мастерской, вошли во двор-колодец, уютный, но тесный для разъезда даже двух грузовых повозок. Парадное, к которому направился Илья, не блистало ни красотой, ни новизной, как и изрядно обшарпанная дверь без запоров.

Вошли в тесный и душный подъезд, скрипучей деревянной лестницей поднялись на второй этаж. Здесь Харитонов остановился, почесал татуировку на шее и оглядел двери двух квартир, выходивших на площадку.

Андрей тем временем вникал в декаданс постройки, с ребяческим интересом подмечая струпья краски на стенах, расщепленные перила и птичий помет на подоконниках.

– Подумать только, друг мой, а вы еще ехать отговаривали! – заговорщицким шепотом сообщил он товарищу, озираясь от загулявшего вверх эха. – Да тут же крайним образом интересно!

Илья хмыкнул. Не ответил, оправил котелок и аккуратно, но решительно постучал в левую дверь. Открыли почти сразу, но на узкую щель, рассматривая гостей снизу вверх и весьма подозрительно.

– Людмила Степановна? – Харитонов коснулся поля шляпы.

На первый взгляд женщина на пороге показалась старухой, на второй – не такой уж и старой. Лишь пытавшейся выглядеть старше своих лет, едва ли не преднамеренно горбившейся, блеклой и неброской. Но глаза – чуть раскосые, коими в империи уже давно было не удивить, – выдавали не только едва-едва увядающую молодость, но и добротную цепкость ума.

– А вы еще кто такие будете? – с хрипотцой поинтересовалась она.

Прищурилась на Харитоновские узоры над шейным платком, на тьму обветренной кожи, шрам. Стрельнула взглядом по графу, и веко дернулось от ощутимого контраста.

– Доброго дня. Меня зовут Илья Харитонов. Мы друзья и доверенные лица Юрия Марковича, вы ведь его помните? Он длительное время арендовал у вас две меблированные комнаты.

Женщина снова прищурилась, и на этот раз очевидно для растягивания времени. Впрочем, винить ее за хитрость и бытовую смекалку Илья не мог – сложно не хитрить, имея квартиру в четыре комнаты в не самой отдаленной окраине Ново-Петербурга. Простые и наивные в этой гранитной тайге долго не живали…

– Ах, ну да, помню, конечно же, – что-то взвесив, деланно спохватилась та, – как тута не помнить-то? Не один год справно за комнаты платил, без пансиона и даже прачки, правда, но вперед отдавал… – щель в двери не увеличилась ни на сантиметр. – А сам-то он где будет?

– Юрий Маркович сейчас занемог…

Илья поморщился, прикоснулся к виску растереть, но убрал руку, будто решил перетерпеть мигрень.

– Сам явиться никак не сможет, потому и уполномочил меня…

Людмила Степановна снова прищурилась, еще раз смерила незваных гостей взглядом. Потеребила край шали, в которую была закутана. Переступила с ноги на ногу. Щель между дверью и коробкой уменьшилась на два пальца.

– Так а я-то тута при чем?! – с хриплым вызовом уточнила она. – Знает он, что денег не возвращаю, уговор такой был, так что…

– Уважаемая, – мягко оборвал ее Харитонов, – я в достаточной степени информирован о сути вашего договора с моим другом. И пришел сюда вовсе не по вопросу возврата арендной платы.

С женщиной произошла разительная перемена. Дверь тут же открылась, пусть и не без скрипа; сама хозяйка выпрямилась, еще меньше походя на старуху.

– Святые Дары! – Людмила Степановна всплеснула руками. – Чего ж мы на всю площадку-то горланим?! Вы проходите, господа, проходите, тута разговоры-то говорить куда удобнее!

Илья и Андрей Константинович синхронно поклонились, столь же слаженно избавились от шляп и протиснулись в коридор жилища – скромного, непритязательного, в каких чаще прочих квартируются разночинцы, мелкие чиновники-холостяки, стенографистки или уже замеченные на улице студенты.

Комнат действительно оказалось четыре – две смежные за закрытой дверью в конце коридора, еще две раздельных по другую сторону. Женщина, возраст которой Харитонов теперь не смог бы угадать даже приблизительно, проводила их в бÓльшую из собственных, почти целиком занятую стряпчим углом, круглым столом и парой стульев.

Ответив на приглашение, мужчины уселись, сняли перчатки, уложили шляпы на коленях.

Несмотря на тесноту, квартирка была чистой и опрятной. Из красного угла на гостей смотрели некрофамилианские фигуры полированного металла: книга, пирамида и шестерня; также Илья заметил очертания распахнутой двери в весьма условной стилизации – образ необязательный, но частенько дополняющий набор сакральных символов.

– Надеюсь, Юрий Маркович оправится, – сказала хозяйка, уже не пытаясь имитировать старческий тон. Посуетилась в уголке, набросила полотенце на железный ковш, смахнула в ведро морковные очистки. – Хороший был постоялец, много лет причем. Вперед отдавал, не торговался, хотя тута, по сути, и не жил-то, набегами все заглядывал. А как прошлым мартом до конца лета проплатил, так и тишина наступила…

Граф поерзал на стуле, но вовремя спохватился и замер. Илья чуть прокашлялся, прикрывая рот кулаком, и спокойно, почти не допуская эмоций, пояснил:

– Он был вынужден уехать. В деловое турне. Там имел неосторожность приболеть и теперь пока не имеет возможностей к возвращению. Надобно полагать, его комнаты уже не пустуют?

Хозяйка вздохнула так горестно, что Харитонов почти поверил в ее глубочайшую бедность.

– Ну а как, скажите на милость, маломощной