Испытание нагрузкой - Алексей Марадуда

То, что открывалось его взору по мере приближения к родовому гнезду, меньше всего походило на роскошное дворянское поместье из исторических романов или учебников. Это была типичная промышленная зона в состоянии глубокого, затяжного и крайне болезненного упадка. Будто он попал на окраину какого-нибудь уральского моногорода в самые мрачные моменты кризиса девяностых, только со странным налетом местной стимпанк-специфики.

Вдоль разбитой грунтовой дороги, изрытой глубокими колеями, высились длинные, приземистые корпуса цехов, сложенные из грубого, местами уже выкрошившегося красного кирпича. Большинство оконных проемов на нижних этажах были наспех заколочены серыми горбылями или затянуты грязной, пропитавшейся олифой парусиной. Высокие фабричные трубы, которые при нормальном режиме работы должны были выдавать проектную мощность и обеспечивать тягу для сотен плавильных печей, стояли холодными, темными обелисками на фоне звездного неба. Из трех труб слабо дымила лишь одна, самая дальняя и приземистая, испуская жидкий, белесый, стелющийся по земле шлейф с резким, едким привкусом тухлых яиц — верный признак того, что местный кочегар от безысходности жег низкосортный, неочищенный бурый уголь с колоссальным содержанием серы.

— Станция регенерации мана-конденсата полностью стоит, — негромко, сказал Еремей, — Накопительные емкости пустые.

— Да тут не просто застой, тут полное консервирование производства без соблюдения элементарных технических регламентов и правил безопасности. За такую халатность на моем заводе главного механика вместе со всей сменой по статье уволили бы в тот же час, — скорее для самого себя, отметил Кирилл, подмечая технические детали своим профессиональным, наметанным взглядом инженера. — И судя по звуку, магистральные вентили покрылись слоем ржавчины и заклинил окончательно.

Телега, сделав последний судорожный, дребезжащий рывок, остановилась у массивных чугунных ворот, которые когда-то, судя по тусклым остаткам позолоты на кованых колосьях, были весьма представительскими и гордыми. Сейчас левая створка ворот сорвалась с верхней петли и уныло вросла в дорожную грязь под углом градусов в тридцать, а правая была намертво зафиксирована тяжелым бревном. За ними, в глубине запущенного, заросшего бурьяном и крапивой парка, проглядывал двухэтажный господский дом с классическими колоннами. Половина левого крыла здания была наспех заделана свежими, даже не ошкуренными сосновыми бревнами — судя по всему, туда не так давно прилетел шальной техномагический снаряд или забрела крупная, агрессивная тварь из Пустоши во время очередного прорыва периметра.

— Приехали, Ваше Сиятельство… — Еремей тяжело, с глухим стоном слез с телеги, бережно баюкая свое перевязанное плечо. Его голос заметно дрожал не то от сырого ночного холода, не то от глубокого, панического страха перед неизбежным домашним разговором с теми, кто остался ждать хозяина. — Вот оно, наше гнездо. Точнее, то, что от него графские ищейки и судейские чиновники оставить соизволили. Прости, Господи, за такое зрелище.

Кирилл молча спрыгнул на землю. Ноги после тряской поездки на паровой телеге гудели, словно он отстоял две смены подряд у конвейера грузчиком. Он поправил на поясе тяжелую, непривычно длинную рукоять фамильного вибромеча покойного барона, подтянул ремень джинсов и пошел по разбитой, засыпанной битым кирпичом аллее к парадному крыльцу. На душе было скверно и пусто. Одно дело — руководить ремонтом на заводе, где все процессы регламентированы инструкциями, должностными картами и понятными законами механики, и совсем другое — заходить в чужой дом на правах самозванца, которого юридически закрепило на месте только железное, вросшее в плоть клеймо на руке. Клеймо, к слову, сейчас вело себя тихо, лишь изредка отзываясь едва заметным зудом где-то глубоко под кожей предплечья.

Не успел Кирилл ступить на первую гранитную ступень крыльца, которая треснула ровно посередине от старости и сырости, как тяжелая дубовая дверь дома с треском и грохотом распахнулась. В проеме, подсвеченная тусклым, колеблющимся светом масляного рожка, показалась тонкая, подтянутая женская фигура. Кирилл инстинктивно замер, задействовав свою рабочую реакцию, натренированную годами работы в цехах, где сверху в любой момент мог прилететь сорвавшийся крюк крана.

Девушка — на вид ей было не больше двадцати двух лет — была одета в плотное, глухое платье из темного, почти черного сукна, поверх которого был надет широкий кожаный патронташ, густо утыканный латунными поблескивающими патронами, почему-то различного диаметра. Её бледное, породистое лицо с высокими скулами и огромными, лихорадочно блестящими темными глазами было испачкано черной оружейной смазкой, размазанной по щеке небрежным движением пальцев. Но самое главное — в руках она уверенно, по-егерски, без малейшей дрожи держала массивный, двуствольный техномагический штуцер с короткими гранеными стволами и тяжелым латунным прикладом. Под стволами этого грозного оружия, в специальном зажимном контуре, тускло, зловеще пульсировал крупный рубиновый кристалл, готовый выдать направленный пучок перегретой плазмы и свинца при малейшем нажатии на спусковой крючок.

— Назад, ироды! — звонким, чистым, но сорвавшимся на опасный, истерический фальцет голосом крикнула девушка, вскидывая штуцер прямо в грудь Кириллу. — Назад, говорю! Знаю я вас, воронцовские крысы! Никаких векселей больше не подпишу, хоть режьте меня прямо здесь! Ежели судебные приставы от графа опять прислали — ложитесь прямо в палисаднике, живыми не уйдете! Контур защиты дома на полную мощность выкручен, одним зарядом обоих в пепел обращу, не посмотрю на ваши мандаты!

— Настасья Львовна! Матушка! Свои! Не губи! — истошно завопил Еремей, выбегая из-за спины Кирилла и падая на колени прямо на мокрые ступени крыльца. — Не стреляй, ради всего святого и пречистого! Это я, Еремейка, с войны вернулся! Из четвертого сектора пробился!

Девушка вздрогнула, её плечи заметно опустились, а дуло тяжелого штуцера слегка вильнуло в сторону. Она сузила глаза, вглядываясь в исхудавшее, покрытое копотью и грязью лицо оруженосца, и из ее глаз мгновенно брызнули слезы, хотя руки продолжали крепко, профессионально сжимать ложе оружия.

— Еремей… — прошептала она, и её голос вдруг дрогнул от страшной, леденящей душу догадки, которая мгновенно лишила её сил. — Живой… А где… где Владимир? Где мой муж, Еремеюшка? Почему он не с тобой? Где ополчение?

Парень вместо ответа лишь уткнулся взгляд в свои грязные колени и глухо, надрывно зарыдал, размазывая копоть по лицу здоровой рукой. Настасья всё поняла без лишних слов. Её лицо мгновенно стало белым как мел, губы задрожали, а тяжелый штуцер едва не выскользнул из ослабевших пальцев, глухо стукнув стволом по косяку двери. Но она удержала себя в руках, переведя свой дикий, полный боли, отчаяния и внезапной ненависти взгляд на Кирилла, который так и стоял на крыльце — спокойный, собранный, молчаливый и совершенно чужой для этого места.

— А ты… ты еще кто такой? — ледяным, мертвым голосом спросила она, снова поднимая ствол штуцера на уровень глаз инженера. — Графский лазутчик? Мародер из Пустоши? Почему на тебе