Испытание нагрузкой - Алексей Марадуда

Кирилл глубоко вздохнул и покачал головой. Ситуация развивалась по самому паршивому, нештатному и взрывоопасному сценарию, какой только можно было представить себе. Перед ним была классическая «женщина в состоянии крайнего психологического аффекта при исполнении оборонительных функций». С такими на заводе всегда было сложнее всего — логика, должностные инструкции и приказы руководства тут не работали от слова «совсем», требовался прямой, веский и неопровержимый факт, ломающий систему на корню.

Инженер молча сделал один размеренный шаг вперед, полностью проигнорировав направленное ему в грудь дуло, из которого уже явственно пахло озоном, и решительно поднял правую руку, сдернув рукав своей фабричной куртки до самого локтя.

— Кончай стрельбу, хозяйка. Оборудование испортишь, а нам из него еще стрелять, судя по всему, — ровно, спокойно и веско произнес Кирилл, глядя ей прямо в глаза.

В сырой темноте ночи темное клеймо на его запястье мгновенно среагировало на близость заряженного рубинового кристалла штуцера. Пульсирующая фиолетовая точка внутри выжженной шестеренки с медвежьей головой полыхнула глубоким, ровным и невероятно мощным пурпурным сиянием. Этот свет был настолько ярким и концентрированным, что на секунду озарил всё крыльцо, выхватив из темноты и растерянное, испуганное лицо Настасьи, и обгоревшие когда-то перила дома, и дрожащего на коленах Еремея.

Массивный штуцер с глухим, тяжелым стуком выпал из рук Настасьи, ударившись о деревянный настил крыльца и проскрежетав латунным затыльником по гранитным ступеням. Рубиновый кристалл под стволами мгновенно погас, его внутреннее свечение свернулось в крошечную, безвредную точку, повинуясь властному, блокирующему импульсу Кирилла. Девушка покачнулась, прижав ладони к груди, и уставилась на руку Кирилла с таким выражением лица, словно перед ней посреди ночи ожил один из гранитных памятников на усадебном кладбище предков.

— Печать… — беззвучно, одними губами выдохнула она, отступая на шаг назад, в глубь полутемной, пахнущей воском и сыростью прихожей. — Активная… Пурпурный контур высшего разряда… Но как? Как такое возможно? Владимир не мог… Он не мог отдать её чужаку по доброй воле… Она бы выжгла тебя, твоя кровь должна была закипеть! У тебя же в жилах нет ни капли дворянской маны, я вижу это, я чувствую контур! У тебя маленький источник! Ты как ребёнок по развитию!

— Матушка Настасья Львовна, — подал голос с земли Еремей, утирая слезы здоровой рукой и шмыгая носом. — Истинный крест кладу, пред иконами Императора отвечу — сам Владимир Михайлович, умирая в ложбине от ран, печать ему передал. Перед кодексом чести и перед небом волю свою последнюю изрек. Сказал, лучше этот чужак с инженерными мозгами делом и заводами править будет, чем граф Воронцов наши патенты заберет да по миру нас пустит. Печать его сама выбрала, матушка. Привязалась к плоти, резервуар внутри открыла, не выжгла ни волоска. Он теперь — законный глава Кольцовых. По закону Империи, крови и Канцелярии.

Настасья медленно, словно сквозь тяжелый сон, переводила взгляд с Еремея на Кирилла, и на ее бледном, испачканном смазкой лице отражалась такая бешеная, лихорадочная работа мысли, что инженер почти физически почувствовал, как в её голове с треском рушатся вековые устои сословной логики и дворянского воспитания.

— Заходите в дом… оба, — наконец глухо, надломленно произнесла она, отвернувшись и пряча лицо в тени дверного проема. — Нечего на крыльце сырость разводить да соседям и шпионам знак рода показывать. Ищейки Воронцова и так круглые сутки за усадьбой следят, ждут, когда мы последний дух испустим.

Они вошли в просторный, но запущенный вестибюль господского дома. Повсюду виднелись следы былого достатка и былой промышленной славы: дорогие дубовые панели на стенах, хрустальная люстра под потолком, старинные портреты суровых мужчин в мундирах с латунными пуговицами. Но сейчас всё это было покрыто толстым, серым слоем пыли, половина мебели была наспех укрыта холщовыми чехлами, а из дальнего угла веяло отчетливой сыростью — там, за тяжелой портьерой, явно протекала крыша после недавних дождей.

Настасья подошла к массивному, резному секретеру из мореного дуба, дрожащими пальцами вытащила из скрытого пружинного ящичка толстую, переплетенную в тяжелую сафьяновую кожу книгу с массивными серебряными углами — Свод Родовых Законов и Уложений Империи — и принялась лихорадочно листать пожелтевшие страницы, то и дело сверяясь со светящимся клеймом на руке Кирилла.

— Так… — её голос подрагивал, а ногти с тихим скрежетом царапали пергамент. — Раздел третий, глава седьмая, уложение о преемственности при чрезвычайных обстоятельствах военного времени… «Если законный глава столбового рода передает печать лицу без зарегистрированного мана-следа, и оная печать приживается в плоти преемника, контур его стабилизируется…» Господи… Действительно. Закон признает тебя полным, законным и единственным наследником всех титулов, земель, цехов, долгов и…

Она резко осеклась на полуслове. Страница книги с тихим, сухим шорохом перевернулась под её пальцами, и Настасья замерла, словно наткнулась на скрытую оголенную электропроводку под высоким напряжением. Её щеки мгновенно вспыхнули ярким, пунцовым, почти лихорадочным румянцем, а взгляд, устремленный на Кирилла, стал испуганным, растерянным и диким.

— Ну и? Что там еще за параграф или подпункт инструкции? — нахмурился Кирилл, чувствуя очередной технический подвох со стороны местной бюрократии. — Говори прямо, хозяйка. Я человек технический, сюрпризов в техзадании на объекте не люблю. Какие еще обременения у этого вашего наследства?

Настасья с громким, сухим грохотом захлопнула тяжелую книгу, едва не прищемив пальцы, и отступила к остывшему камину, судорожно сжимая руки на груди.

— Параграф уложения о нераздельности родового имущества и мана-контура… — глухо, глядя исключительно в пол, произнесла она, и её голос стал совсем тихим. — По законам Российской Империи, вдова столбового боярина не может существовать отдельно от активной печати рода, ежели преемник принял титул непосредственно на месте гибели прежнего главы во время боевых действий. Печать блокирует любое разделение активов и недвижимости, чтобы избежать дробления мануфактур. Это значит… это значит, Кирилл Андреевич… что по закону магии, крови и Высшей Канцелярии… я теперь не вдова. Я твоя законная жена.

В прихожей повисла такая оглушительная, звенящая тишина, что было отчетливо слышно, как в разбитом левом крыле дома уныло и тонко свистит ночной ветер, пробиваясь сквозь щели сосновых бревен. Кирилл даже рот приоткрыл от такой новости, внутренне перебирая все известные ему матерные выражения, применимые к местному законодательству и снабженцам, заварившим эту кашу.

— Чего? — переспросил инженер, искренне надеясь, что он просто ослышался из-за легкой контузии на бронепоезде или общей усталости. — Какая еще к черту жена? Слышь, Настасья… как тебя там… Львовна. Давай без этого средневековья и семейных драм. У меня в Конаково три