Сотворение человека будущего. Генетическое совершенствование: наука и этика - Джонатан Аномали

Как и большинство наследуемых черт, склонность к сильной взаимности проявляется в разной степени и у некоторых из нас отсутствует (у психопатов). Это делает способность к сильной взаимности хрупкой биологической адаптацией, которая легко может исчезнуть, если культурно-генетическая коэволюция пойдет в другом направлении в отдельных группах или у всего человечества в целом. Очевидно, что сильная взаимность – стратегия эволюционно стабильная, раз она оказалась устойчивее многих других стратегий. Но ее приверженцы рискуют тем, что их будут эксплуатировать сторонники слабой взаимности, которые в целом согласны кооперироваться, когда это делают все остальные, однако постоянно ищут возможностей поживиться за счет сторонников сильной взаимности. И это им удается, когда высоки затраты на слежку и в обществе принято доверять друг другу, поскольку тогда почти все остальные в популяции практикуют сильную взаимность.

Точно так же как очевидно, почему стратегия “всегда кооперироваться” вознаграждает паразитов, всегда отказывающихся кооперироваться, мы понимаем, почему сильная взаимность – хрупкая стратегия, подверженная инвазии со стороны слабой взаимности. И снова устойчивость стратегии зависит от способности игроков следить за поведением соперников и определять их тип даже в отсутствие какого-то четко наблюдаемого поведения. Если приверженец слабой взаимности проникает в общество, где преобладают приверженцы сильной взаимности, он может злоупотребить их доверием. Приверженцы слабой взаимности особенно опасны, поскольку в тех случаях, когда их мотивы неочевидны и остаются незамеченными, способны обманом вовлекать окружающих в кооперативные схемы, от которых получают непропорционально много выгоды. Если их стратегия распространяется посредством культурной или генетической эволюции (или и той и другой), сильная взаимность в дальнейшем пойдет на спад. Другими словами, если нам важно привить детям альтруизм и чувство справедливости (а это вполне логичные способы реализации сильной взаимности), следует остерегаться репродуктивных решений, которые этому помешают.

Если кто-то из нас будет выбирать детей, мотивированных придерживаться строгой версии стратегии сильной взаимности, мы рискуем сделать мир не лучше, а хуже, если только так же не будет поступать большинство или у наших детей не будет надежного способа выявлять и отсекать приверженцев слабой взаимности[15]. Именно поэтому попытки морально улучшить наших детей могут привести к коллективному саморазрушению. Перед нами пример патологического альтруизма31, когда некоторые родители, стремясь сделать мир лучше, невольно его ухудшают.

Опишем эту проблему иначе. Если каждый родитель будет следовать принципу репродуктивного блага, это может принести миру скорее вред, чем пользу, если только эти родители не будут жить среди приверженцев сильной взаимности и избегать отдельных людей или групп, которые придерживаются стратегии слабой взаимности или вовсе отказываются кооперироваться. К тому же принцип репродуктивного блага или принцип репродуктивного альтруизма вполне может потребовать, чтобы мы отбирали скорее альтруистичных или скорее эгоистичных детей в зависимости от того, какая стратегия преобладает в популяции и насколько легко находить и наказывать паразитов. Поэтому нельзя сказать с определенностью, что принцип репродуктивного блага или репродуктивного альтруизма требует создавать детей с высокоморальной мотивацией. Все зависит от того, что сделают другие родители в той или иной обстановке, а также какие стратегии преобладают в той или иной популяции сейчас и будут, вероятно, преобладать в дальнейшем.

Все это не опровергает принципы репродуктивного блага и репродуктивного альтруизма, а лишь демонстрирует важное следствие из них. Нужно тщательно изучить динамику общественного выбора, прежде чем теоретики и родители смогут перейти от моральных принципов к индивидуальным поступкам.

Правда ли, что моральное совершенствование ограничивает свободу?

Джон Харрис в споре со сторонниками морального совершенствования утверждает, что отбор по чертам вроде эмпатии и другим источникам моральной мотивации, вероятно, ограничивает свободу, поскольку лишает нас способности совершать аморальные поступки32. Кроме того, он заявляет, что изменения моральной мотивации не делают нас более добродетельными – для этого надо еще исходить из правильных оснований в своих действиях33.

Когда говорят, что моральное совершенствование ограничивает свободу, по-видимому, имеют в виду, что, раз мы не способны вести себя аморально, нас нельзя хвалить за хорошие поступки и порицать за плохие. Как гласит афоризм одного известного француза: “Похвалы за доброту достоин лишь человек, у которого хватает твердости характера на то, чтобы иной раз быть злым”[16]34. А герой Фридриха Ницше Заратустра восклицал: “Поистине, часто смеялся я над слабыми, которые мнят себя добрыми, потому что у них бессильные руки!”[17]35.

Однако неспособность поступать плохо, даже абсолютная, возможно, не лишает нас свободы. Дело в том, что мы отвечаем за то, чтобы считать себя психологически неспособными навредить невинному человеку. Если я делаю себя неспособным совершить поступок, который считаю ужасным, это отчасти лишает меня свободы поступить иначе, зато дает свободу достичь своих высших целей. Один из способов ослабить у себя способность делать то, что я считаю плохим, – так называемый психологический пакт Одиссея[18]. Нужно натренировать себя, чтобы делать то, что я считаю хорошим, было психологически проще, а то, что я считаю плохим, – труднее. Подобным же образом, если я покупаю лекарство или ввожу себе химическое вещество, которое мешает мне делать то, что я считаю плохим, или вообще исключает такую возможность, это либо дает мне свободу стремиться к целям, которые я особенно одобряю, либо лишает меня свободы, однако я сам стремлюсь к этому на моральных основаниях.

В конце концов, свобода – лишь одно из множества благ36. Даже если свобода обладает какой-то особой внутренней ценностью, отчасти она дорога нам потому, что позволяет достичь более конкретных целей. В том числе, скажем, сохранить способность вести себя так, чтобы это оказалось полезным в будущем. Например, после того как я выпил несколько кружек пива в пабе, я прошу вас взять мои ключи от машины и спрятать, и тогда я не смогу сесть за руль пьяным. При этом я дал вам право ограничить мою свободу (в узком смысле, как ассортимент доступных вариантов в конкретный момент), но возразить здесь, безусловно, нечего, и можно сказать, что в долгосрочной перспективе моя свобода достичь целей, которые мне особенно дороги, только расширяется.

Тем не менее есть важное различие между взрослым, который биомедицинскими средствами улучшает себя так, как ему самому кажется лучше, и отбором или редактированием эмбриона, поскольку какой-то взрослый думает, что так из эмбриона с большей вероятностью получится человек с определенными моральными наклонностями. Однако, как и в случае всех прочих генетических модификаций, отсюда не следует автоматически, что мы, вообще говоря, ограничиваем свободу будущего человека. И уж точно не следует, что мы вредим его благополучию. Отнюдь нет.

Когда