Сотворение человека будущего. Генетическое совершенствование: наука и этика - Джонатан Аномали

мы создаем ребенка, который с повышенной вероятностью будет хорошо обращаться с окружающими, мы как минимум открываем перед ним перспективы, каких у него в ином случае могло не быть – если есть причина полагать, что достаточно много других людей будущего тоже будут модифицированы подобным образом. Ведь, если мы психологически предрасположены нарушать договоренности, совершать импульсивные поступки и никогда не помогать незнакомым людям в обществе, где ждут противоположного, и наше поведение бросается в глаза, нам живется в целом хуже. Впрочем, остается еще сложный вопрос, стоит ли родителям отбирать эмбрионы с теми или иными наборами моральных качеств в обществе с разнородными моральными мотивами (которое, скорее всего, и возникнет при широком доступе к генной инженерии). На него невозможно ответить абстрактно. Ответ зависит от социальной динамики в каждый конкретный период. И он не нужен, чтобы опровергнуть утверждение Харриса, будто моральное совершенствование ограничивает свободу. Оно не обязательно ограничивает свободу. А если и ограничивает, против этого не всегда можно найти моральные возражения.

Более убедительный аргумент Харриса в споре с Дугласом, Савулеску и Перссоном состоит в том, что совершенствование моральных мотивов само по себе не улучшает моральные качества. Вероятно, если в популяции будет больше тех, кто руководствуется альтруизмом и стремлением к справедливости, это даст хорошие результаты. Но хорошие результаты не означают, что у нас будет больше хороших людей – в том смысле, что они совершают те или иные поступки по нравственным причинам.

Чтобы понять, почему так происходит, рассмотрим пример человека, который помогает незнакомцу просто потому, что ему это приятно, ждет похвалы от окружающих или верит в загробное воздаяние. Согласно общепринятым представлениям о морали, причины его поступков нельзя назвать нравственными, хотя у них хорошие результаты. Харрис полагает, что моральные суждения должны “иметь когнитивное содержание”37, чтобы считаться настоящими моральными основаниями, а не просто импульсами.

Действительно ли основание должно иметь когнитивное содержание, чтобы считаться моральным, – вопрос спорный. Но предположим, что это так.

Если мы усилим предрасположенность к тем или иным моральным суждениям или повысим мотивацию, которая подталкивает нас к поступкам на основании таких суждений, это не избавит нас от моральных оснований. Как минимум это даст нам возможность формулировать моральные основания (с когнитивным содержанием), хотя и не гарантирует, что мы будем этим заниматься. Например, если вы от природы склонны жалеть страдающих животных, вы не только с большей вероятностью захотите им помогать, но и станете формулировать основания (и действовать соответственно), почему надо бороться с ужасными условиями содержания животных на многих фермах.

Харрис подметил одну важную вещь. Мотивы, подталкивающие нас совершать добрые поступки, не гарантируют, что мы будем совершать их по правильным причинам. Однако это не повод воздерживаться от того, чтобы морально совершенствовать себя и своих детей, а возможно, это даже довод за подобное вмешательство.

Биокультурная моральная модификация

Отделить биологию от культуры очень сложно. Ведь все мы подвержены влиянию культуры, а культура – порождение психологических черт, которые отсеиваются и формируются эволюцией. Люди умеют читать книги, а павлины – нет не потому, что у павлинов нет доступа к интернету или публичным библиотекам. Просто у павлинов нет физической возможности пользоваться нашими социальными инновациями, в том числе школьным образованием. Мы вид глубоко культурный, и даже создаваемые нами артефакты можно считать продолжением нашего фенотипа38: инструменты для строительства домов, социальные нормы, определяющие, кого считать привлекательным половым партнером, подвержены дистанционному влиянию генов. Культура – это отчасти продолжение биологии. А еще она формирует нашу биологию, влияя на то, какие гены сумеют попасть в будущие организмы.

Тем не менее, вероятно, стоит сохранить понятийное различие между культурными и генетическими факторами, влияющими на людей, признавая, что оба типа играют важную роль и что генетика и культура эволюционируют совместно.

Центральный вопрос в дебатах о моральном совершенствовании состоит в том, улучшат ли человеческую природу те культурные инновации и биологические вмешательства, которых мы ожидаем в ближайшем будущем. Начнем обсуждение с того, по каким причинам некоторые философы стоят за моральное совершенствование. Стремительно растет вероятность, что быстрое распространение технологий позволит небольшой группе причинить огромный вред множеству других людей. И главный вопрос – как это предотвратить.

Дуглас, Савулеску и Перссон утверждают, что нам нужно активно исследовать способы генетически или биохимически менять себя и своих детей, чтобы решить глобальные проблемы коллективных действий, требующие, чтобы большое число людей вносило небольшой вклад. Пауэлл и Бьюкенен убедительно показали, что нам следует улучшать себя биомедицинскими средствами при условии, что эти процедуры безопасны, а коллективный вред минимизирован. Они не против генетических модификаций как таковых. Однако они сомневаются, что это поспособствует повышению морали в той же мере, что и традиционные методы воздействия на мораль через институты. Пауэлл и Бьюкенен утверждают, в противовес Перссону и Савулеску, что, если мы хотим улучшить моральную мотивацию, нам нужно в первую очередь модифицировать не эмбрионы, а институты.

Дебаты вокруг морального совершенствования начались с опасений, не придется ли спасать человечество от очень плохих результатов. Основная идея такова: надо искать способы повышать нашу готовность чуть больше жертвовать своим благополучием, даже если это противоречит нашим сугубо эгоистическим интересам, ради решения более масштабных проблем коллективных действий – от борьбы с распространением ядерных вооружений до создания коллективного иммунитета от инфекционных болезней.

В обществах, где политические лидеры в той или иной степени ответственны перед своими гражданами, законы работают только тогда, когда их повсеместно поддерживают. А близорукие или апатичные граждане поддерживают законы менее охотно, чем дальновидные и альтруистичные, если эти законы налагают на них значительные издержки ради долгосрочной коллективной пользы. Решения проблем на уровне институтов помогают лишь при условии, что у тех, кто формирует эти институты, есть соответствующая мотивация.

Прежде чем обсуждать критику идей Перссона и Савулеску со стороны Пауэлла и Бьюкенена, хотелось бы подчеркнуть, что не все явления, которые Перссон и Савулеску считают проблемами коллективных действий, подпадают под эту категорию. Например, они совершенно справедливо утверждают, что предотвращение стремительных климатических изменений и распространения ядерных вооружений – это проблемы коллективных действий, однако заблуждаются, считая, что сюда относится и проблема глобального имущественного неравенства39. Почему возникает имущественное неравенство, вопрос спорный, а кроме того, ученые не пришли к согласию, что считать злом – неравенство как таковое или лишь нищету.

Среди экономистов распространено мнение, что нищета и имущественное неравенство вызываются плохим функционированием институтов и другими переменными. Однако нет правил без исключений, и богатые страны обычно не делают бедными другие государства. Нищета – норма в человеческой истории,