Пешка бронзового века - ИМП

оказалось то, где именно всё это обнаружилось. Боксы с пластинами лежали на втором ярусе бывшего оружейного склада, пережившего детонацию, гипершторм и разгерметизацию лучше, чем многие штатные технические отсеки. Ещё при первой инвентаризации Квир удивлялся, какой сверхразум решил хранить часть комплектов ремонта корпуса не рядом с ботами, а среди оружейных запасов, и теперь эта халатность, идиотизм или злой умысел внезапно закрыли один из важнейших пунктов их выживания.

Пешки работали посменно. Сержант руководил восстановлением контуров. Квир, когда мог, помогал сам, хотя его офицерская подготовка в таких вопросах уступала практическим знаниям Унт Сера. Они наплавляли куски брони, латали пробоины, перебрасывали временные энерговоды, отключали всё, без чего можно было обойтись, и собирали схемы, от которых любой корабельный инженер либо заплакал бы, либо попытался бы немедленно их арестовать за надругательство над здравым смыслом.

Но на двенадцатый день реактор удалось запустить. Пусть и частично, пусть и не по инструкции, — главное результат.

Часть систем ожила. Внутри бота снова появился свет, заработали минимальные контуры управления, вернулась связь между креслом пилота и основными узлами. До полноценной машины ему было далеко, но теперь это снова был корабль, а не бронированный гроб с остатками десанта внутри.

Орбита тем временем продолжала снижаться.

На одиннадцатый день ремонта Квир застал Унт Сера на краю плац-палубы. Сержант сидел, свесив ноги в пустоту, и смотрел вниз, туда, где под ними проплывала планета.

Квир подошёл и остановился рядом.

— О чём думаешь?

— Да так, — ответил сержант после короткой паузы. — О всяком.

Генерал истолковал это по-своему и сел рядом, тоже свесив ноги за край. Под ними медленно двигался чужой мир. Где-то там были леса, горы, реки, моря, возможно, жизнь.

— Страшно? — спросил Квир.

Унт Сер покачал головой.

— Нет. После всего, что было, меня вряд ли можно чем-то напугать.

— Не зарекайся. Вселенная не любит таких уверенных.

Сержант промолчал.

Квир откинулся назад, упираясь руками в неровную поверхность палубы, и посмотрел на звёзды. Он пытался найти знакомые созвездия, но не узнавал ни одного. Это могло ничего не значить. После гиперперехода их могло выбросить куда угодно, на тысячи парсеков от известных маршрутов, в пустую область, в дальний рукав, в давно картографированный сектор под таким углом, что без нормальной навигации он казался чужим. Но в глубине сознания уже шевелилась неприятная мысль: они слишком далеко. Не просто потерялись, а оказались там, где их никто никогда не найдёт.

— Сержант, мы прошли там, где споткнулись бы все умнейшие представители нашей расы. Выжили там, где другие погибли бы не с вероятностью, а с гарантией. Я научился замечать такие вещи. То, что мы до сих пор живы, — это уже не везение, а статистическое издевательство над здравым смыслом.

— Возможно, — пожал плечами Унт Сер на этот спич генерала.

А тот в свою очередь продолжил:

— Перед нами целый мир. Нет? А, ну, под нами, если быть точным. Остался последний шаг до спасения. Ты же не думаешь, что удача откажет нам в такой малости?

Унт Сер долго смотрел вниз.

— Не знаю, генерал. Не знаю.

Он поднялся, будто разговор был окончен, и направился к боту.

— Погоди, — окликнул его Квир. — Давно хочу спросить. Пешка, который нашёл меня в душевой, успел доложить, что обнаружил выжившего. Почему ты не отправил других ему на помощь?

Сержант остановился.

Несколько секунд он стоял спиной к генералу, потом медленно повернулся. За визором его шлема не было видно лица, но Квиру вдруг показалось, что за этой непроглядной маской таится нечто тёмное, ненормальное. Будто не человеческое. Что-то более глубокое и неприятное, на грани восприятия.

— Почему я не отправил других Пешек? — уточнил Унт Сер.

— Да.

Сержант смотрел на него молча. Слишком долго для простого ответа.

Потом пожал плечами.

— Знаешь, генерал… я буду готов ответить на этот вопрос там, — он указал пальцем вниз, на планету. — Когда спустимся. Главное — выживи.

После этого он развернулся и ушёл в бот.

Квир остался сидеть на краю разрушенной палубы, глядя то на планету, то на звёзды, то на тёмный проём аппарели, в котором исчез сержант. Ему не понравился его ответ. Не понравилась пауза перед ним. Не понравилось то, как Унт Сер произнёс слово «выживи», будто речь шла не о пожелании, а об условии, без которого дальнейший разговор теряет смысл.

— Мда… Дела… — он снова посмотрел вниз.

Планета медленно приближалась.

И вот что она принесёт в будущем — спасение или очередные проблемы?

Глава 4. Без поводка

— Сбой системы. Перезапуск.

Строка вспыхнула на сетчатке, распалась на мутные фрагменты и исчезла, уступая место следующей.

— Ошибка.

Седьмой лежал на спине и с трудом понимал, что происходит. Ориентация в пространстве сбоила, тело давало одни данные, импланты — другие, а повреждённые сенсоры шлема то возвращали обрывки изображения, то снова проваливались в темноту. Мир несколько раз смещался, словно кто-то пытался подогнать друг к другу разные части одного и того же события, но ни одна из этих частей не совпадала между собой.

— Ошибка. Перезапуск системы.

Сквозь затемнённый визор шлема, покрытый сетью трещин, сколов и мутных пятен, Седьмой видел небо. Оно было слишком ярким, слишком большим и слишком открытым. В учебных базах существовали тысячи симуляций атмосферных планет, но ни одна запись не могла передать того, как всё это в реальности давит одновременно, когда над тобой нет ни потолка десантного отсека, ни бронированных переборок, ни внутреннего свода корабельного ангара.

Грудь поднималась рывками. Вдох. Задержка. Ещё вдох. Фильтры ПЕХа пропускали воздух, признав его годным для дыхания, после первичной проверки, и вместе с ним внутрь проникали запахи, которых не было в личном опыте Седьмого. Дым, кровь, пот, горелый пластик, гидравлическое масло и резкий эфирный след биогеля были понятны. Они сопровождали его всю жизнь и давно перешли в разряд фоновых. Новые раздражали, были другими, незнакомыми: запахи живой планеты.

— Сбой запуска ядра системы. Перезагрузка.

Голова болела, полученный удар был такой силы, что ныл даже усиленный череп. Точнее его содержимое. Изображение двоилось, дрожало, съезжало в сторону. Система пыталась восстановить основные контуры, но каждый новый запуск срывался в ошибку, и Седьмой оставался один на один со всей гаммой чувств, что обычно гасились, сортировались системой и отбрасывались как несущественные.

Боль была везде — в груди, в спине, в плечах, в животе, в шее, в местах крепления нейроразъёмов, в рёбрах. Она мешала, распадаясь на десятки отдельных очагов, каждый из которых требовал оценки, отклика или отключения. Но отключения не происходило. Ничего не происходило. Система,