Упал намоченный 2 - taramans

«Ах, какая попа! Это просто — персик спелый, а не попа. С каким бы наслаждением я ее укусил! Укусил, облизал и снова укусил!».

Зоя расхохоталась:

— Сережка! Ты пьяный, что ли? Кусаться он вздумал…

«Блин! Снова мысли вслух? Вроде бы и не пьян!».

— Как бы я хотел, Зоинька-лапонька, оказаться с тобой наедине. Чтобы только ты и я… Вот тогда я бы показал тебе, как я умею кусаться и ласкать.

— Нет, ты точно пьян, Сережа… Вот еще вздумал… Ну все, отпусти меня, а то увидят еще…

Уже усаживаясь в машину, Болотова на секунду замерла и шепнула Сергею:

— А целуешься ты здорово!

«Вроде бы и не смеркается еще, а стоп-сигналы машин и мотоциклов стали заметно ярче!», раздумывал Сергей, провожая коллег. И как только последний фонарь мелькнул за деревьями, принялся убираться на поляне: убрал все со стола, промыл и протер его насухо…

«Успеет подсохнуть, пока Степка не вернется!».

«Шурпы еще довольно много. Поставлю возле костра, чтобы можно было быстро разогреть!».

Перемыл тарелки и кружки, собрал и, отойдя подальше, выбросил объедки: «Лесным зверькам тоже что-то есть нужно!». Провел ревизию продуктам:

«Да здесь еще на раз хорошей компанией посидеть!».

А вот спиртного оставалось не так уж… Коньяка полбутылки, половина бутылки же — «Рябины», почти полная — «Медвежьей крови».

«Водки… Чуть больше двух бутылок. Хотя ничего странного: как оказалось, участковые пьют в меру. Кроме, разве что, Баженова и Степки. Степка еще тот… Не развезло бы его окончательно!».

Прошелся по поляне, собрал мусор и — в костер! Пластика-то еще нет, вся упаковка — это либо газеты или серая бумага. И, изнывая от нетерпения — хуже нет, чем ждать и догонять — отправился на поиски топлива для костра. Натаскал в начинающихся сумерках целую гору разного сушняка: от небольших сучков до нескольких нетолстых лесин ольхового сухостоя — не одну ночь можно костер кормить. И никак не мог выбросить из головы мысли:

«Вот привезет Степа каких-нибудь толстожопиков… Нет, не так — толстожопики-то — еще куда ни шло! А вот таких дебелых деревенских девиц, с корявыми, битыми оспой мордахами… Х-м-м… Вот и будет мне счастье! М-да уж… И что — сбежишь, тишком откатив подальше мотоцикл? Да нет, не сбегу. Водка еще есть, значит, бабы — какие бы они не были, будут красивыми! Да и после игрищ с Зойкой и Танькой, уровень тестостерона скакнул на невиданную высоту, его же сбрасывать надо. Потому зажмуримся и изъебем, все, что шевелится. Свирепо, не жалеючи, по монголо-татарски!».

А прыгающего света от фар Степиного «Москвича» все не было… Васильев уж и поеживаться начал — от леса и от воды потянуло вечерней прохладой. В полусырых трикотажных трусах-то…

«Х-м-м… Не май месяц! Ага… Самый июль!».

Разозлившись, порубил все найденное на дрова, уложил возле костра аккуратной кучкой. Потом, плюнув в сердцах, наметив себе еще два часа ожидания, Васильев принялся делать зарядку. И до того разошелся, что снова, как в полдень, почувствовал жар по всему телу. Хмыкнул и полез в воду — пот смыть, но трусы предусмотрительно развешал на ветке.

«А так даже лучше — голяком-то. Вот бы с Зойкой так искупнуться… Эх, не судьба! Но я не теряю надежды… Опять не так! Я уверен в своей победе, пусть она и будет еще нескоро!».

Вылез из воды, руками стер с тела капельки… И снова принялся заниматься, ибо враз покрылся гусиной шкурой. Присел у костра, закурил и глядя в огонь:

«Чтобы я еще хоть раз связался с этим булдырем? Да ни в жисть! Недаром говорят: „Рожденный пить, ебать не может!“. А ты, Васильев, раскатал губу: сейчас, сейчас… Ага, сейчас. Два часа прошло уже? Да как будто. Ну и куда мне все оставшееся спиртное и продукты девать прикажете?».

Однако — чу! Вроде бы свет фар мелькнул по верхушкам деревьев. Серега прислушался: да вроде не слыхать ничего.

«Странно… Ладно, подожду еще полчасика. Нет — час! И тогда уже буду думать, что делать со всей оставшейся закусью и спиртным!».

Но уже минут через двадцать светом — точно — светом! Мазнуло по деревьям, а затем послышался и невнятный шелест двигателя.

«Все ближе и ближе минута блаженства!».

Спохватившись, Васильев сдернул с ветки трусы и натянул их.

«А чего ты весь трепещешь, как девица перед первым соитием? Как там было у Бабеля? 'Халаднакровнее, Маня! Вы не на работе!».

Степа выкатил «Москвич» чуть не на самый берег. Затих двигатель, чуть пощелкивая чем-то, потом распахнулась водительская дверь и из машины, чертыхаясь, вывалился Городня.

«Пиздец! Сейчас скажет, что баб нет, что все — облом! Мля…».

Но — нет. Степан пошатнулся, потягиваясь, и рявкнул куда-то в салон:

— Ну и хули вы сидите? Все, приехали.

В салоне завозились, зашептались, и наконец-то на свет костра вышли две девицы.

«Х-м-м… Вот уж не ожидал! Выходит, мужики зря смеялись над Степкой? Девки-то — вполне и вовсе не толстые!».

Одна была пониже ростом, посправнее, как здесь говорят. Крепенькая, но совсем нетолстая, а вторая…

«А вторая вообще стройняшка. И белокурая, вполне себе симпатичная девчонка, курносенькая такая!».

Девушки, замерли, не подходя к костру, держась возле машины. Обе были в спортивных костюмах, одна держала в руках штормовку, а другая какую-то вязаную кофту.

— Ну чё? — упер руки в бока Степа, — Так и будем там стоять всю ночь? Айда к костру, пока Серега винца вам плеснет.

Девчонки переглянулись, пошушукались, похихикали и подошли ближе.

— Привет, красавицы! — улыбнулся Васильев, потом пригляделся, — Ба! Да вы сестры, что ли?

— Ага, сестры, — отозвалась та, что была пониже, она явно была старше.

«Вон как смело меня разглядывает! Даже с ухмылочкой. А лет им… Вот этой, что постарше и покрепче телом — явно уже за двадцать. А второй, красивой „симпампуле“ — около двадцати. Нормальные