Фантастика 2026-138 - Анастасия Макарова

Эрган почувствовал, как у него едва не отпала челюсть. Он едва не выдал вслух что-то вроде: «Кто ты и что сделал с моим сыном?!» — но вовремя спохватился.

— Поднимись, — лениво протянул он.

Галираф поднял голову. В его глазах полыхал огонь решимости и силы. И Эрган вдруг понял, что вся эта хрупкая покорность опаснее прежнего буйного нрава.

- Отец!

Зал ахнул. Это единственное слово пронеслось по хрустальным сводам, как гром.

Галираф, мятежник, гордец, вечно спорящий, язвительный и слишком независимый, впервые в жизни произнёс это слово вслух. И не в пылу ссоры, не с издёвкой на губах, а так, что у Эргана внутри что-то щёлкнуло и заныло. Что же с ним сделали? Что могло произойти с его неукротимым сыном, чтобы тот так низко и смиренно склонил голову?

«Нет, — мелькнуло в голове, — это не смирение. Это хуже. Это… зрелость!» — и Эргану захотелось зарычать, как раненому дракону в горах: зачем, почему, кто посмел?

Вельможи, придворные дамы, шуты, певчие и даже скучающие фаворитки стояли, пооткрывав рты. Одни застыли с бокалами на полпути ко рту, другие мысленно составляли завещания — ведь если наследник вдруг называет Повелителя «отцом», значит грядёт конец света.

Эрган же встал. Впервые за долгие годы при всех встал с трона. И не обратив никакого внимания на поспешно склонившихся в поклонах вельмож и присевших в реверансах дам, шагнул вниз к сыну.

— В мой кабинет. Сейчас же, — выдохнул он таким голосом, что придворные замерли, не смея даже пошевелится. Ведь личной аудиенции не удостаивались даже вамые влиятельные драконы Драккарии!

Пока он величественно шел к Гару, мысли Повелителя так и грозили вырваться наружу в каком-нибудь нелепом вопросе вроде: «Где ты пропадал, шельмец? Почему такой худой? Кто тебя обидел — я всех спалю!»

И это было бы не преувеличением и не банальным бахвальством. Эрган Огнедышащий действительно мог одним вздохом обратить в пустыню целое королевство. А когда дело касалось его единственного сына, возвращение которого стало настоящим подарком судьбы... Короче, обидчикам Гара было бы лучше никогда не попадаться на глаза Повелителю.

Галираф же поднялся с колен и, не отводя взгляда от отца, коротко кивнул, словно принимая вызов. Взгляд их встретился — сталь о сталь, пламя о пламя, и дворец вдруг показался слишком тесным, слишком хрупким, чтобы выдержать тот разговор который должен был прозвучать за дверями кабинета Эргана.

Глава 20. Гар

Кабинет Повелителя был полной противоположностью ослепительному тронному залу. Здесь царили массивные стены из обсидиана и строгая красота серебра. Никакого блеска, никакой мишуры — только суровая мощь, достойная владыки драконов.

Эрган остановился у широкого стола, вырезанного целиком из единого куска чёрного камня, и медленно обернулся к сыну.

— Говори, — рыкнул он тихо, но от этого звук прозвучал опаснее любого крика.

Галираф шагнул вперёд. Ни следа былой дерзости, ни тени легкомысленного вызова — только решимость, словно он готовился драться насмерть.

— Отец, я пришёл просить… твоей помощи.

Эрган медленно опустился в резное кресло за каменным столом. Его огромная фигура словно стала продолжением мрачного обсидиана, а серебряные застёжки на мантии едва уловимо мерцали в свете факелов. Он не произнёс ни слова, лишь склонил голову — едва заметный жест, означавший: говори дальше.

Галираф сглотнул, чувствуя, как тяжесть ложится на плечи. Сердце колотилось в груди, но он заставил себя смотреть прямо в глаза отцу.

— Я пришёл просить отряд боевых драконов, — наконец произнёс он. — Котании нужна помощь.

Едва успев договорить, он увидел, как брови Эргана сошлись в суровую линию.

— Драконы никогда не вмешиваются в дела звероморфов, — произнёс правитель, и голос его был низок, но резок, словно сталь о камень. — Две тысячи лет мы поддерживаем вежливый нейтралитет. Две тысячи лет, Галираф! И именно благодаря этому нейтралитету наши земли забыли что такое война!

Галираф сжал кулаки. Он ждал этой реплики, ждал хмурого напоминания о законах и традициях. Но всё же услышать это от отца… было больно.

— Мне это известно, — сказал он глухо и тряхнул гривой чёрных волос. — Я помню историю, я помню клятвы, которые давали старшие. Но всё изменилось, отец!

Эрган не ответил. Он лишь откинулся в кресле, опершись локтями о каменные подлокотники. Его взгляд был неумолимым — тяжёлым, как горы, среди которых он правил.

Галираф сделал шаг вперёд.

— На Котанию напали Тёмные Королевства. — Он замолчал, чтобы вдохнуть. — Их армии числом превосходят всё, что я когда-либо видел. Повелитель, это не обычный набег! Это — война на истребление. Если ничего не предпринять, звероморфов вырежут. Всех, до последнего. И когда их не станет, вся эта нечесть двинется дальше и нас просто сметут! Ведь сейчас только Котания стоит между нашим королевством и Чёрной Ордой!

Тишина снова повисла, но теперь она была иной: не суровой, а гнетущей, почти невыносимой.

Эрган медленно прикрыл глаза, и Галираф впервые заметил на его лице тень усталости. Но когда повелитель снова посмотрел на сына, в этих глазах не было ни капли слабости — только древняя, холодная мудрость.

— Ты просишь меня, — сказал он, каждое слово будто роняя в пустоту, — нарушить устои, что сдерживали мир тысячи лет. Ты хочешь подставить моих воинов, моих драконов, под чужую войну. Драконы не воюют против слабых смертных!

— Они не слабы̀! На стороне людей сиражаются оборотни, орки, маги и ещё неизвестно кто! И я прошу тебя, — голос Галирафа дрогнул от переполнявших его чувств, — оказать поддержку народу, который уже не может справиться сам! Ведь когда Котания падёт - мы будем обречены!

Эрган резко поднял ладонь, заставив сына умолкнуть.

— Осторожнее, Галираф, — прорычал он тихо. — Ты сейчас говоришь так, будто забываешь, кто я.

Сын сжал зубы, но взгляд его не дрогнул.

— Я никогда не забывал, кто ты, отец. Но если ничего не предпринять сейчас... то что останется от твоего имени через сотню лет, когда Драккария исчезнет с карт нашего мира?

Сердце Галирафа колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он понимал: баланс на грани — и любое слово может склонить чашу весов.

Эрган молчал. Смотрел. И это молчание было страшнее любого приговора.

— Галираф… — начал он, и в голосе его