Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

сделать. Широкая натура Патрокла стремилась осчастливить всех и каждого — весь люд, каждого сирого и неимущего. Горшечник повелел быть снисходительными сборщикам податей, и те не отваживались взыскать пеню с крикливого должника, подстрекая того к праздности и ничегонеделанию. Купец жаловался на мытаря, описывавшего привезённый товар. Патрокл с миром отпускал торгового гостя, и тот распродавал добро многоприбыльно, набивая мошну в ущерб казне расточительного в милостях наместника. Обленившийся пельтаст приходил с доносом на требовательного начальника, к тому тут же летело предписание поумерить пыл и проявлять снисходительность к подчинённым.

— Каждый должен жить счастливо! — наставлял Патрокл. — На то мы и люди, чтобы быть счастливыми. На то мы и человеки!

И страна пребывала во всеобщем довольстве. Самый сирый уже не отказывал себе в сытном куске хлеба. Редко кто утруждал себя тяжкой работой. Люд зависимый перестали слушать людей властных, в случае чего угрожая пойти с жалобой к великодушному эпистату Патроклу.

Вчерашний горшечник сделался всеобщим любимцем, почти богом. По решению городского совета Селевкии посередине рыночной площади на самом видном месте воздвигли внушительный памятник наместнику, отлитый в звонкой бронзе учениками прославленного Евтихида. Другие монументы, не менее прекрасные, разве что размером помене, украсили преддверие храмов, главную залу Совета. Благородный профиль Патрокла стал обычен на изящной работы сосудах — всём том их многообразии, что некогда наш герой изготавливал собственноручно. Патрокла изображали то увенчанным венком победителя, то отважно идущим с мечом на отступающих в страхе врагов, то, подобно Гераклу, разрывающему пасть субтильному льву.

Горшечник воспринимал сию приятную суету, как должное. Разве не он столь многое сделал для людей?! Я разве не он, любимец Императора, добыл соплеменникам свободы и сытую, безопасную жизнь?! Разве не самое его грозное имя наводило ужас на врагов, словно гады, прятавшихся по норам при одном появлении эпистата Патрокла?!

Потому, когда вдруг стало известно о подступе к городу многолюдного войска, Патрокл остался совершенно спокоен.

— Всё уладится! — заявил он прибежавшим к нему в перепуге отцам города. Достаточно выяснить, кто этот дерзкий безумец и переговорить с ним. И всё образумится!

Имя явного недруга не было тайной. К блистательной изобильной Селевкии подступил Понтиец Митридат, тот самый, что всегда считал войну занятною вещью. Пользуясь покровительством, а затем и беспечностью Патрокла, совершенно не обращавшего внимания на воинственные проделки царя, с каким некогда заключил от имени Императора союз, скреплённый обильным пиром, Понтиец без устали округлял милые сердцу владения, беззастенчиво присваивая куски чужих королевств и княжеств. Слопав Вифинию, он проглотил Каппадокию, откусил изрядную часть славного недавно Пергама, поживился во Фригии, после чего соизволил устремить воинственный взор на юг.

Он был осторожен, этот осанистый царь, скрывавший под густой бородой отметину, оставленную копытом шкодливого мула. До поры до времени своего благодетеля он не тревожил, рассылая соглядатаев в ближние и дальние земли. Убедившись же, что могущественный завоеватель с востока накрепко увяз среди италийских холмов и что ему явно не до дальних владений, Митридат решил действовать. Хлебнув по привычке несмешанного вина, он уселся на дородного жеребца и лично повёл алчущие новой поживы полки на юг — в оставшиеся бесхозными сирийские пределы. Вёл громадную рать — диких галатов и разгульных понтийцев, вифинцев и полудиких макронов, а также прочий разноязыкий сброд, не имеющий представления о роде и племени, но охочий до славной добычи.

Безо всяких для себя проблем пройдя через неохраняемые Киликийские ворота, митридатово воинство расположилось на холмах подле стен Селевкии.

Надо ли говорить, что восторга сие происшествие у горожан не вызвало, но и к особой панике не привело. Селевкия имела крепкие стены и немалый флот. В беде можно было и отсидеться, а можно — бежать прочь морем, спасая жизнь, иль за подмогой.

Впрочем, Патрокл не собирался делать ни первого, ни второго. Сначала он прибегнул к чудесному кольцу, дабы спросить совета у Императора. Но тот не отвечал, что случалось уже не впервые. Тогда благородный эпистат из рода Апеев решил сделать всё сам, без помощи друга и покровителя.

Налицо было явное недоразумение! Разве у отважного царя Митридата есть повод воевать со своим другом и покровителем Патроклом? Нелепость? Ёщё какая!

Патрокл отправил к другу посланца со словами мира и пожеланием здоровья. Митридат ответил тем же, укрепляя горшечника во мнении, что приключился нелепый казус. Патрокл поспешил успокоить встревоженных горожан, объявив, что самолично уладит недоразумение. Отцы города как-то дружно промолчали на эти слова, причём многие отводили прочь взоры, зато эпистата горячо поддержал Кердос, начальник гарнизона, друг и протеже князя Патрокла. Юный стратег кричал, что наместник отважен и прав, вызвавшись сопровождать того на свидание с Митридатом.

Переговоры назначили на поляне у жертвенной рощи, уговорившись собраться там в числе невеликом — лишь с малой свитой и телохранителями.

Тот светлый день был по-весеннему радостен. Первый после хмурой зимы день, напоенный сиянием солнечных брызг и действительно тёплый — в дыхании пробуждающейся природы. Патрокл был в отменном настроении духа, непритворно бодр и оживлён. Вознеся краткую молитву богам: Зевсу, мудрой Афине и заступнику Прометею, он поцеловал верную супругу и младшую дочь, потрепал по кудрявой головёнке сына, прижитого от Буйвола, и направился за ворота, где уже поджидала свита.

Гиерея заныла вслед и глаза её были на мокром месте, но Патрокла это ничуть не расстроило: его баба всегда отличалась плаксивостью, да и день был слишком хорош, чтоб предвещать беду. Наверно ещё и потому он отказался от услуг верных всадников из восточной степи, чьи уродливые лица могли расстроить торжественность встречи, а взял лишь нескольких бактрийских витязей да вооружившихся мечами горожан — числом под двадцать, как и было условлено накануне.

Со скрежетом распахнулись обитые металлическими полосами ворота, выпуская кортеж. Над ярко-зелёной, пестреющей цветочными головками травой суматошно носились пробудившиеся бабочки, над головою мелькали ошалевшие от обилия солнца птицы. Кони неторопливой рысью несли своих хозяев вперёд — к роще, подле которой уже виднелись редкие фигуры всадников. Благородный Митридат держал своё слово, прибыв на встречу в сопровождении немногих спутников.

Царь восседал на отменном жеребце происхождением из далёкой Нисы. На благородном лице его блуждала улыбка. Понтиец не погнушался сойти с коня, дабы выразить тем почтение, что испытывает к другу и благодетелю.

Патрокл не стал чиниться и ответил тем же, с непривычной для себя ловкостью спрыгнув на землю. Оставив позади телохранителей и свиту, Митридат шагнул вперед с раскинутыми вширь руками. Друзья заключили друг друга в объятия, прижались щекою к щеке.

— Достойный Патрокл! — сладко выговорил Митридат. — Рад видеть тебя!

— Я вне себя от