Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— Этого и следовало ожидать. — Мудрец повернулся к спутнику. — Он будет убегать каждый раз…

— Осторожно! — закричал Дор, потому что в этот миг тварь объявилась вновь — уже в облике прекрасной княжны Иленны. Губы её были алы от крови, тонкие пальцы с искривлёнными когтями тянулись к шее Мудреца. Тот стремительно подсел и махнул, оборачиваясь мечом. Клинок просвистел в каком-то дюйме от рук княжны. Иленна яростно зашипела и растворилась в новой тени, чтоб через миг появиться вновь — уже за спиной Дора. Теперь, предупреждая, закричал Гиптий. Росс успел отмахнуться, но глубокая рваная царапина пересекла его правое плечо.

— Сюда! — Посвящённый и его спутник стали спина к спине, готовые отразить новый выпад, едва тот последует. — Всё хуже, чем я думал. Тварь не только пользуется тенью, но и обрела дар к моментальной трансформации. Теперь она может прикинуться любым живым существом и напасть, когда мы этого нападения не ожидаем.

— Что же делать?!

— Выбираться! Выбираться из этого проклятого места и сломя голову бежать в те края, где тварь бессильна, ибо нуждается в страхе, порождаемом мрачным холодом гор. Ей не место ни в степи, ни в лесу, дышащих жизнью! Прикрывай мою спину — и пошли!

Мудрец первым бросился вниз, Дор следовал по его следам, то и дело вслепую отмахиваясь клинком через спину, откуда доносились дыхание, хриплый смех и леденящие душу шорохи.

Бегущие вырвались в залу с колоннами, где уже поджидала Иленна. Тварь хохотала, уродуя прекрасное лицо оскалом сросшихся воедино клыков.

— Постой-ка, папуля! Постой и ты, суженый.

— Прочь, сука! — рявкнул Мудрец. — Ты всё равно не отважишься отведать вкус звёздной стали.

— Посмотрим, папуля.

Иленна начала подбираться, беспрестанно меняя свой облик. Пред взором людей замелькали сонмы существ, представить которые едва ли возможно воображению. Монстр на трёх слоновьих ногах вдруг оборачивался тощим цаплеобразным созданием, плавно перетекавшим в гигантскую каракатицу, чтобы, сбросив хитиновый панцирь, обратиться химерой… Создания двоились, троились, распадались на множество, вновь сливались в чудовищное единое, поражавшее бесчисленностью оболочек и форм.

— Гойя! — забормотал Мудрец. — Откуда здесь взялся Гойя?!

— О чём ты?! — хотелось кричать Дору, но изменчивая вампиресса опережала, сладко бормоча сквозь плотоядные губы:

— Ты ищешь во свете, прорежающем тьму. Ты алчешь банальных истин, абсолютных правд. Нет ни истины, ни абсолютна. Властвует великая относительность, великая тень — та, что не имеет плоти, свободна от форм. Бесконечная многоформенность…

Неожиданно эти загадочные слова придали сил Мудрецу.

— Ты не Вульго! — прошептал он. — Ты — иное! Ты рядишься в его одежды, но ты боишься. Боишься больше, чем он, больше, чем я. Ты ещё лишь познаешь мир, и это познание пугает тебя. Прочь!

Он взмахнул мечом, и сорвавшийся с острия луч ударил точно в грудь многоформенному созданию, заставив то взвыть от боли. Тварь вдруг обратилась крохотной рыдающей девочкой. С непритворным страхом глядя на мужчин, она закричала тоненьким голосом

— Кто вы?! Где мой отец?! Кардор, отец, где ты?!

— Она — дочь того несчастного!

Дор шагнул к девочке.

— Стой! — закричал Мудрец, но девочка, растопырив громадные когти, уже прыгнула на росса. Тот лишь успел, что заслониться от неё руками.

Прыгнув, Гиптий со всей силой опустил вниз меч — прямо на тонкую шейку. Кровь ударила настоящим фонтаном. Невозможно было поверить, что тщедушное тело может содержать столько алой влаги: то были жизни, испитые тварью.

Мудрец ладонью смахнул с лица россыпь солоноватых капель и, ухватив за рукав ошеломлённого росса, повлёк его вниз — вон из замка. Во дворе они, сколько было возможно, оттёрли одежду, лица и руки. Потом вскочили на коней и погнали их прочь — на восток, к жизни, к всевозрождающему и всевозрождающемуся солнцу.

К темноте они пересекли перевал, остановившись на ночлег в небольшой, укрывающей от ветров расселине. Спали, даже не разведя костра, улёгшись головами на тёплые животы коней и тесно прижавшись друг к другу. Проснулись вместе со светом. Дор достал из сумы нехитрую снедь, прихваченную в доме несчастного Кардора — кусок жёсткой просоленной баранины, замёрзшую краюху хлеба, твёрдый, словно камень, овечий сыр. Не без труда, налегая на меч, он готовил завтрак. Мудрец же, откинувшись спиною на гладкий, словно подушка, камень, рассматривал стремительно светлеющее небо, и глаза его также светлели.

— Но вот и настал день, — шепнул он самому себе. Ушла ночь, а вместе с ней и проклятая тень. И да здравствует свет!

И в этот самый миг камень вдруг изменил форму подушки. Из него выскочили две тоненькие руки, крючковатыми пальцами впившиеся в плечи беспечного человека, а объявившаяся следом голова с печальным девичьим личиком с урчанием прильнула к шее. Мудрец вскрикнул, рванулся, но камень держал крепко — смертью. Обернувшийся на неясный звук росс подхватил со снега свой меч и бросился к учителю и другу. Но было поздно. Кровь уже растопила снег подле Мудреца, руки его обмякли, глаза потускнели. Вне себя от отчаяния и ярости Дор замахнулся, но девочка рассмеялась и бросила прямо в лицо тоненьким криком:

— Тень — она способна забраться туда, где ещё не обозначены ни свет, ни тьма, туда, что вы, по незнанию именуете будущим, хотя оно есть несвершённое, что и означает лишь тень!

Выпалив это, девочка по имени Нола разжала пальцы и вошла в камень, обратившись тенью. Бесконечною в свете, во тьме тенью…

20.5

— Жизнь — это тень, — с хмельной мрачностью определил Кеельсее.

— Смерть — это тень! — не согласился историк Сюй-ши.

— Докажи!..

Кеельсее вернулся, когда его уже перестали ждать. Вернулся, как ни в чём не бывало. Как ни в чём не бывало вошёл в шатёр Аландра, плеснул вина, бросил в рот маслинку. Потом устало опустился на клине', игнорируя вопросительные взгляды Аландра и Леды, с ленцой выговорил:

— Жарковато сегодня.

— Да, не холодно, — согласилась Леда.

Стоял квинтилий[9K49], напоенный посредилетней жарой. Духота опустошала, потому военные действия почти не велись. После уничтожения Оракула Леда могла позволить себе и войскам передышку. Враги также активных действий не предпринимали: римляне ограничились восстановлением контроля над Южной Италией, Командор и Шеллаур также по сути бездействовали, выжидая. Сын вообще не давал о себе знать, отец пару раз совершал атаки, пытаясь причинить ущерб молниями или разверстанием подземных пределов, но Леда без особых усилий сводила на нет его потуги.

Все чего-то ждали. Чего? На этот вопрос не мог, пожалуй, ответить никто. Наверно, победы, наверно, избавления от лишений и ратных трудов, а