Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

качестве собутыльника избрав историографа Сюй-ши. Побитый годами и нескончаемой вереницей событий, тот тоже в последнее время был не в своей тарелке и чаще, чем следует, предавался общению с Бахусом, сделавшись настоящим ценителем местных вин. В прежние времена Сюй-ши пил разве что дурно очищенную брагу из риса, дионисова лоза поразила его воображение, превращая расчётливого чжан-ши в философа и поэта. Захмелевший историк то читал оды несравненного Цюй Юаня, то изрекал мудрые сентенции, неизменно не соглашаясь со своим собутыльником.

Вот и сейчас, когда Кеельсее объявил, что жизнь — это тень, Сюй-ши позволил себе не согласиться.

— Смерть — это тень, — сказал он.

— Докажи! — потребовал Кеельсее.

— Смерть — отражение жизни!

Кеельсее захохотал.

— Как и жизнь — отражение смерти!

— Смерть следует за жизнью, как тень за телом! Разве не так?!

Но прожжённого софиста Кеельсее невозможно было смутить подобным доводом.

— Разве тебе не приходилось видеть, как тень, порождаемая зашедшим со спины солнцем, опережает тело? Разве невозможно предположить, что и смерть может предшествовать жизни?

— Но тогда следует вывод, что жизнь — иллюзия?! — горячился историк.

— А разве не ты рассказывал о своём мудреце, как там его Чжуй… Нет…

— Чжуан-цзы! — подсказал Сюй-ши.

— Вот-вот… Будто он видел во сне бабочку и думал: ему ли кажется, что он бабочка, или же бабочке кажется, что она этот самый Чжуан!

— Ты помнишь?! — изумился черноголовый.

Кеельсее неторопливо наполнил чашу, отёр языком скользящую по краю капельку вина.

— А у меня вообще хорошая память! Ну говори, говори! Не увиливай от ответа!

— Да, я говорил, — признался Сюй-ши. — Но даже если жизнь — иллюзия, она не может быть тенью. Она — ослепительно ярка!

— Вот уж не скажи. Жизнь сера, а небольшую пестроту в неё вносят наши маленькие поступки и великие дела.

С этими словами Кеельсее лез обниматься к историку, тот с силою, неожиданной для маленьких ручек отталкивал его.

— Ты всё замечал и понимал, притворяясь несведущим! — кричал он. — Ведь ты воспользовался мною в своей игре! Разве не так?!

— К чему отрицать! — Кеельсее снисходительно потрепал историка по щеке, тот увернулся, но запоздало.

— И ты лезешь в мои друзья?! Ты лжец! Вы все — лжецы!

— А вот здесь ты не прав! — возражал Посвящённый. — Мы — игроки. Каждый из нас ведёт великую игру ради изменения мира.

— Чего же вы добиваетесь? — остывая, спросил Сюй-ши.

— Наверно, совершенства, — ответил, чуточку подумав, Кеельсее.

— Но что в твоём понимании есть совершенство?

Посвящённый вновь задумался, на этот раз более крепко, не обращая внимания на то, как струится на пол — в жертву богам — вино из приопрокинутого кубка.

— Вопрос… — протянул он. — Каждый видит его по-своему. Командор и мы под его началом некогда полагали, что верх стремлений — идеальное государство. Кстати, также считал и твой прежний хозяин, тот император, какому ты служил.

Историк помотал головой.

— Нет, он стремился не к идеалу государства, а к идеалу себя в государстве.

— Тонкая грань, — не стал спорить Кеельсее. — Но суть примерно то же. Потом — Оролон, предпочитающий именовать себя Русием… Его интересовала лишь власть. В чём бы она не выражалась. Чёрный Человек — романтик с сердцем свирепого тигра. Он просто странствует между звёзд, уничтожая подобных себе и забирая их силу. Арий — злобная тварь. Он не выносил, когда кто-то хоть в чем-то превосходил его. Гиптий — чудак. В последние годы его интересовал лишь покой. Леда — она, как и я, во власти Игры. Но власть интересует её не в меньшей мере. Знаешь… — задумчиво пробормотал, понимая голос Кеельсее. — Если разобраться, всех нас или почти всех интересовала власть. Разве что я — исключение, выродок. Но это естественно — стремиться властвовать. Власть — наиближайший путь к достижению абсолюта.

— Но абсолют исключает всякую оппозицию!

Кеельсее потёр распухший от хмельной невоздержанности нос и не стал спорить.

— Наверно.

— А упомянутый тобою достойный Чжуан-цзы заметил по этому поводу: Истина существует постольку, поскольку существует ложь, а ложь существует лишь постольку, поскольку существует истина!

Посвящённый насмешливо хрюкнул.

— Тоже мне открытие!

— То есть все вы алчете Абсолюта, на деле являющегося абсолютной усреднённостью?! — Сюй-ши торжествующе захохотал клёкотом дотянувшегося до вражьего глаза ворона. — Я понял, почему ты объявил жизнь тенью! Даже в своей игре вы вожделели превосходства, власти, уничтожая препятствия к тому, то есть оппозицию. Полагая себя светом, вы отбрасывали в пламени вечной вражды тень, мня себя тьмою, вы старались гасить свет, не сознавая, что победителя противоположности неизменно ждёт нечто среднее — а именно тень! То, что виделось мне смертью, для вас стало жизнью. Все вы — великие слуги бессуществующего существования, именуемого тенью! Если вы победите, не будет ни света, ни тьмы, ни жизни, ни смерти. Будет лишь тень, представляющаяся вам чёрным Солнцем! И ни жизни, ни смерти!

Оборвав речь истерическим воплем, историк упал на колени. Речь его стала странной, почти бессвязной, словно в трансе, с трудом различимой.

— Жизнь следует за смертью, смерть — начало жизни, разве все не знают это? — шептали губы Сюй-ши. — Рождение человека — это скопление ци; скомбинируются ци — появляется жизнь, рассеются они — приходит смерть. Если жизнь и смерть чередуются, о чём же горевать? Ведь всё сводится к одному; прекрасным любуются, падалью гнушаются, а ведь падаль снова превращается в чудо жизни, а живое опять становится падалью[9K50]. — Он вскинул голову, безумными глазами уставясь на трезвеющего Кеельсее. — Так стоит ли жить в мире чёрного Солнца, мире, наполненном тенью?!

— Стой! Остановись! — закричал Кеельсее, бросаясь к взмахнувшему коротким клинком Сюй-ши. Но опоздал. Историк ударил себя неумело, вкось, но, как нелепо бывает, удар оказался выверено точен. Лишь скользнув по животу, лезвие проникло под ребра и угодило в сердце. Кеельсее достаточно было коснуться пальцами горла, чтоб убедиться, насколько меток оказался удар.

В сердцах сплюнув, Посвящённый отошёл к столу и припал к кратеру. Кадык на его шее двигался до тех пор, пока сосуд не опустел до самого дна. Кеельсее поставил чашу на место, обнаружил, что рука его испачкана то ли багряным вином, то ли уже свернувшейся кровью, и без эмоций, обыденным движением человека, повидавшего на своём веку немало смертей и крови, отёр её о хитон — на груди, прямо напротив сердца. Взгляд Посвящённого был безумен.

— Второй! — прошептал он. — Точно в сердце. И второй раз я не успел! Не судьба…

Кеельсее вернулся к умершему. Члены распростёршегося на циновке маленького историка выпрямились, глаза блекло взирали на чуждый теперь мир.

— Бедный мальчик! — пробормотал Кеельсее, целуя измождённого старичка в