Создатели монстров - Рональд Гросс

лишь мысли об этом: я не могу позволить монстру-акселерату увидеть свет! Стать соучастником в зарождении расы чудовищных гибридов… ну вот еще! И если дело приняло подобный оборот, если мне приходится принимать меры предосторожности, чтобы Юнона не погубила меня, я обязан убить ее. И в то же время я любил ее, как никто и никогда не любил. Я любил ее бесконечно, слепо и даже в этот в высшей степени ужасный миг мечтал о ее прекрасном теле. Я жаждал ласкать ее, желал обладать ею…

Я попытался уснуть на диване. Хотя я и был измучен, сон не шел. Я метался до утра, иногда выходя в летнюю ночь, чтобы остудить лихорадочный жар, бушевавший в каждой клеточке тела. Я пил – это помогало притупить истерзанные чувства и на время забыться. Но даже под парами виски я боялся того, что может сделать Юнона, если в теперешнем состоянии застанет меня бесчувственным. Стремясь наставить себя на путь ясного ума и вернуть подобие бдительности, я выбросил практически полную початую бутыль дорогого и восхитительно крепкого напитка из окна – она разбилась во дворе.

На следующий день Юнона после обеда спустилась вниз. Она шарахнулась в сторону, когда я полез к ней с объятиями.

– Присаживайся, – произнесла она, к облегчению, своим обыкновенным, бархатно-мелодичным тоном. – Будь готов к серьезному разговору!

Я сел и приготовился слушать. Она прохаживалась по комнате тихой, своеобразной поступью, в ней чувствовалась грация хищника. Спустя несколько минут она заговорила:

– Я размышляла всю ночь. Мне известно, что у тебя в мыслях… Не стоит пытаться меня умиротворить. У меня возникло новое чутье, подобное звериному, новое осознание, и я способна защитить себя и нашего ребенка. До его рождения и, возможно, навсегда после я не допущу твоих прикосновений или близости. Я буду постоянно настороже в твоем присутствии. Я не притронусь к еде, если ты мог иметь хоть малейшее отношение к ее готовке. Буду находиться рядом с тобой днем, если только не решу, что это невыносимо. В противном случае, я уеду и буду существовать на свои сбережения, и ты меня не найдешь. Но у тебя здесь работа, и я не желаю рушить твою карьеру попусту…

Бедная девочка! Она не знала, насколько все уже было разрушено. Я и сам едва знал.

Протестовать было бесполезно. Ее инстинкт был безошибочен. В ее глазах я отныне представал хитрым врагом, стремящимся уничтожить ее приплод, и что самое забавное, это была сущая правда!

* * *

Прошло уже несколько недель с той кошмарной ночи. Знаю, на моей академической карьере стоит жирный крест. Чтобы избежать всякой неловкости, я уведомил университет о своем уходе с поста профессора физиологии по собственному желанию в конце семестра. Сейчас, насколько знаю, уже ведется поиск моей замены.

Время от времени Юнону охватывает ностальгия по моей любви, и она позволяет мне без сопротивления гладить себя даже при свете дня. Стоит мне проявить хоть малейшую настойчивость, и она отстраняется, словно кошка, уставшая от внимания хозяина. Я сплю в гардеробной, установив на двери задвижки. Между нами – напряженное перемирие. Порой выдаются моменты, когда она позволяет мне взять ее руку и поиграть с ее подмышечными кудрями, как в былые времена, и тогда она почти теряет бдительность. Но если мои руки начинают исследовать ее прекрасное тело, она тут же приходит в себя и отталкивает меня. Но это дало мне ключ к окончательному решению. Время не ждет, я должен действовать. У меня есть шприц, наполненный аконитином. Однажды, когда эта единственная нехитрая ласка, дозволяемая ею, погрузит ее в мимолетный транс, я сделаю ей инъекцию – под корни волос под мышкой. Я проверну это в мгновение ока, и место укола выйдет незаметным. Да, конечно, потом проведут аутопсию… Если рассечение матки подтвердит мои самые худшие опасения, профессиональная этика сохранит это открытие в тайне. Что я буду делать потом, еще предстоит решить. Теперь я понимаю, что Пол Бэрроудейл был… нет, я не могу назвать его трусом, зная о годах его страданий, но я уверен, он покончил с собой, введя культуру септической пневмонии себе в кровь. Все приняли это за естественную смерть, но теперь я, вооруженный печальным знанием, вижу правду так же ясно, как собственное отражение в зеркале.

Научная значимость событий, приведших к этим трагедиям, слишком велика, чтобы скрыть их от будущих физиологов. Я думаю передать рукопись Кристоферу Блэру, нашему архивариусу, в запечатанном конверте, завещав вскрыть его лишь через двадцать пять лет после моей смерти, когда новое поколение забудет Рекса Мэгли и все странные треволнения, омрачившие его последние месяцы присутствия в этом мире.

Постскриптум

Почти три десятилетия, а точнее, лет двадцать восемь прошло с того момента, как Рекс Мэгли доверил мне этот текст. Уже тогда было заметно, что он переживает серьезный нервный срыв. Я был в курсе нашумевшего «инцидента», связанного с его именем, и вполне понимал его стремление покинуть университетскую должность. Он поделился планами увезти жену за границу и обосноваться где-то на юге или западе Франции, где они провели медовый месяц. Не прошло и недели, как, вернувшись с ужина в одном из университетских клубов, где его уже давно перестали привечать, он обнаружил супругу бездыханной на софе в гостиной. На дознании он заявил следователю, что оставил ее в самом добром здравии и прекрасном расположении духа, когда рано утром ушел из дома. Через пару дней он и сам тяжело заболел, в рекордный срок у него развилась острая форма двусторонней септической пневмонии, и через полутора суток он скончался. Все эти печальные события на несколько недель стали главной темой для разговоров в городе и университете, после чего Мэгли, его жена и миссис Клэйборн были преданы забвению.

Долго я колебался, стоит ли уничтожать эту рукопись. Неоднократно я был близок к этому, но в итоге решил, что не имею права уничтожать выдающийся труд, посвященный одной из самых мрачных сфер познания. Я намерен вновь ее запечатать: манускрипт будет вскрыт лишь спустя многие годы после моей кончины. К счастью, ни у Пола Бэрроудейла, ни у Рекса Мэгли не было близких родственников. Имущество Бэрроудейла по завещанию отошло университету, а состояние Мэгли – государству.

Перевод с английского Г. Шокина

Рэймонд Феррерс Брод

Опыт доктора Фасетки

Николас Фасетка[30] – это, конечно же, не его настоящее имя. Я придумал эту литературную маску, имея в виду ту же причину, что стоит буквально за