Создатели монстров - Рональд Гросс

Что я написал? Что за мысли овладевают моим мозгом? Собираюсь ли я – и могу ли я – совершить второе убийство? Первое не было убийством. Это был научный акт, сугубо для прогресса моего исследования. Если бы я не поступил так, как поступил, каковы были бы последствия? Полоумный бездомный, практически дикарь по уровню развития, лег бы еще одним бременем на и без того трещащую государственную казну. Чьи-то налоги стабильно уходили бы на содержание этого дурня в специальном учреждении. Его бесполезной жизни потворствовали, тратя впустую деньги, время и мастерство. Он был неизлечим – я врач, уж я-то в таких вопросах кое-что смыслю. Неизлечим, и точка. Черт возьми, я оказал властям услугу, распорядившись им по-своему. Я благодетель…

Но полиция, конечно, все увидит в другом свете.

Эта женщина, эта толстая, слюнявая ведьма! Она собирается предать меня. Ко мне в дом нагрянет толпа следователей. «Ваше имя, сэр… род занятий? Вы приютили пропавшего человека… позволили ему сбежать… почему вы никого не уведомили? Бездомный с явным деструктивным психическим расстройством – по-вашему, он не опасен? У нас есть ордер на обыск – отойдите в сторону, сэр…»

В сторону? Ну уж нет. Научный труд величайшей важности не должен пропасть зазря.

Я покончу с экономкой. Я знаю про одно редкое растение. Образцы под рукой. Ничего подозрительного, она умрет во сне этой же ночью. Нужно придумать предлог задержать ее здесь допоздна, чтобы у нее не было времени, когда она уйдет от меня – как это говорят? – «настучать», «спалить поляну». Да, молодежь как-то так выражается в этой глуши. Если старушка убоится идти по темноте домой, я лично ее сопровожу – с хорошими манерами у меня никаких проблем нет. Я постараюсь расположить ее к себе в течение дня, завоевать ее доверие… Я бы хотел, чтобы был какой-то другой способ, но его нет. В конце концов, это будет всецело безболезненно для нее. Уснет и не проснется. Сердечная недостаточность. О, будь прокляты все эти отвлекающие факторы, когда я хочу, чтобы все мои способности были направлены в ту маленькую комнатку наверху!

20 июня

Сейчас как раз двадцатое, потому что уже далеко за полночь. У меня почти кружится голова от усталости, я совсем не спал прошлой ночью. Я должен лечь в постель на несколько часов, иначе я просто развалюсь на куски.

Ну, она уже ушла – давно ушла. С ней все прошло так просто. Бессердечно так писать, да? Видимо, после второго убийства и впрямь развивается некая устойчивость. Иммунитет. Она выпила мой чай за милую душу. Это ее трогательное доверие. И благодарность, когда я провожал ее домой…

Хватит об этом. Пустая истерика. Те отрывки из моего дневника, что я просмотрел, похожи на бред сумасшедшего. Я должен отредактировать их, когда у меня будет время, и сделать записи больше похожими на научный трактат. Я очень тщательно готовлюсь к этому. Каждую ночь записи прячутся в тайнике, где мой юный друг из газеты обнаружит их после моей смерти. Черт его знает… Будет грустно умереть, не оставив наследия. Работа должна быть основательно задокументирована, даже незавершенная. Всегда найдется кто-то, кто готов подхватить… Но в этом не будет необходимости. Я чувствую, что близок к блестящей победе.

Только что с ужасом осознал: прошло больше двадцати часов с тех пор, как я последний раз осматривал этот образец. Правда, по моим расчетам, пройдет несколько дней, прежде чем станет заметен какой-либо результат, но я должен взглянуть на него сейчас, прежде чем лягу спать. Через несколько часов эта женщина… Нет, она этого не сделает. Я совсем забыл. Она никому не настучит, не выйдет. Пишу какую-то чепуху – мозг от усталости ничего не соображает.

22 июня

После последней проверки прошлой ночью, не отметившей никаких изменений, я был совершенно не готов к тому, что обнаружил сегодня утром. Несколько секунд я стоял в дверях, едва веря своим глазам.

Мой материал, как я уже писал, состоял из равных частей ингредиентов человека и животных, а также некоторых реагентов, чей состав подробно описан ранее. Когда я уходил вчера вечером, среда в биореакторе казалась стабильной – тусклая паста, по консистенции напоминающая густую глину. Но сегодня утром она приобрела форму неправильного шара – огромное слоеное напластование плесени, с виду как тесто, приготовленное с избытком закваски.

Я поместил этот образец вместе с частью среды в стеклянное блюдо с вертикальными стенками высотой в четыре дюйма, и сегодня утром масса выступала на дюйм над краем, тогда как раньше она занимала блюдо до половины его глубины. Два часа спустя я отметил прирост еще на три дюйма, и во время моего последнего визита несколько минут назад серовато-коричневая грибовидная структура возвышалась над сосудом на целый фут.

По внешнему виду я могу охарактеризовать ее только как отталкивающую. Запах, что исходит от нее, – едкий, раздражающий слизистые. Я, кажется, забыл упомянуть: комната, где я содержу образец, герметична, и я с большой точностью поддерживаю в ней заранее рассчитанную температуру в девяносто градусов по Фаренгейту.

Интерес и любознательность быстро победили охватившее меня вначале отвращение. Я внимательно осмотрел образец еще раз, с интересом отметив регулярную, хотя и слабую пульсацию верхней части массы, заставляющую ее приподниматься и оседать. Я решил не зондировать образец, чтобы не нарушить деликатный процесс его развития. Но термометр, поднятый на дюйм от поверхности, быстро нагрелся до ста десяти градусов по Фаренгейту. За последний час образец не увеличился в размерах на сколько-нибудь заметную величину, и я определенно придерживаюсь мнения, что образовавшаяся структура представляет собой разновидность яйца. Через несколько часов, судя по скорости развития в последнее время, инкубация должна завершиться. Я приготовил в комнате большой запас особой подкормки – это (далее следует затушеванный отрывок).

…похоже, я не свободен. С моей стороны крайне глупо это признавать, но я излагаю это на бумаге, чтобы прояснить свой разум – определенные помутнения вновь беспокоят меня. Как только я пытаюсь отдохнуть, передо мной встает мокрое лицо бродяги, а за ним – эта ухмыляющаяся толстая горгулья-экономка, умершая тихо и безболезненно… Должно быть, она все-таки умерла, потому что не вернулась в дом. И все же удивительно, что рядом со мной не было никого, кто мог бы доложить мне об этом. Почему? Это что, такая тактика затишья перед бурей? Так, я должен преодолеть эту глупую паранойю, охватившую меня. Зачем кому-то «мариновать» меня? Кто вообще может прийти? Ее коттедж в миле отсюда,