Для тебя бессмертный - Сим Симович

Попытка сесть. Позвоночник отозвался серией щелчков, похожих на ломающиеся ветки. Голова повернулась. Медленно. С характерным, костяным хрустом.

В углу, на тюке грязной соломы, свернулся клубком Жан. Крыса. Тощий, похожий на подростка-старика. Спал чутко, даже во сне дергая носом. Рука стискивала рукоять ножа, спрятанного в рукаве. Рядом валялась пустая фляга и обглоданный мосол.

В горле — Сахара. Язык — кусок наждака. Жажда не человеческая, а биологическая. Клетки требовали воды. Регенерация выпила все соки.

Рука — широкая лапа, покрытая коркой грязи — потянулась к глиняному кувшину у изголовья. Движение резкое, хищное.

Звук керамики, царапающей землю.

Жан подскочил, будто его ткнули шилом. Глаза по пятаку, рот открыт в беззвучном крике. Увидел сидящую фигуру. Сглотнул. Нож выпал из рукава, звякнул о камень.

— Матерь Божья… — шепот, сиплый со сна. — Оклемался. А Томас уже отходную читал. Говорил, всё, выгорел нутром, одна зола осталась.

Кувшин у губ. Вода теплая, затхлая, но льется в глотку живительным потоком. Кадык ходит ходуном. Литр за три глотка. Пустой сосуд летит в сторону, глухо ударяясь о седло.

— Жрать.

Слово упало булыжником. Голос скрипучий, будто связки порваны и срослись неправильно.

Крыса засуетился, путаясь в полах длинной рубахи.

— Сейчас, сейчас… Тут каша осталась, с вечера. И солонина. Только холодное всё, огня нет, дрова сырые, да и…

— Дай.

Котелок сунут в руки. Пальцы зачерпнули серую, клейкую массу. Остывшая овсянка, смешанная с бараньим жиром. Мерзость для знати, топливо для солдата. Челюсти заработали. Чавканье, глотание. Вкуса нет. Есть только текстура и тяжесть, падающая в желудок.

Жан присел на корточки в паре метров, наблюдая. В глазах оруженосца — страх, смешанный с собачьей преданностью. И вопросом: кто вернулся? Человек или то, что вырезало половину квартала у ворот Святого Антония?

— Тихо как-то, — пробормотал Жан, заполняя паузу. Он не любил тишину рядом с Бессмертным. — В лагере, то есть. Не орут, не празднуют. Ждут. Как перед грозой, когда птицы замолкают.

Виктор (имя казалось далеким, чужим ярлыком) выскреб котелок. Желудок принял груз. Тепло пошло по жилам. Кровь разогналась.

Взгляд упал на свои руки. Черные от крови. Под ногтями — мясо.

Нужно смыть. Не грязь. Память.

— Воды. В лохань.

Жан метнулся наружу, загремел ведрами. Вернулся быстро, пыхтя, таща бадью. Вода плескалась, мутная, речная.

Виктор встал. Во весь рост. Голова почти коснулась конька шатра. Сбросил грязные портки — единственное, что оставалось из одежды. На бедре, ближе к паху — свежий шрам, розовый рубец на старой коже. Уже зажил.

Шаг в лохань. Вода выплеснулась. Холод обжег лодыжки.

Он начал тереть кожу. Жестко. Сдирая корку ногтями, грубой ветошью. Вода мгновенно окрасилась в бурый, потом в черный. Смывались слои Акры. Пепел пожаров. Пыль стен. Кровь мамлюков. Кровь Елены.

Стоп.

Рука замерла над грудью.

Пальцы коснулись ленты. Шершавой. Теплой.

В голове вспыхнуло: запах чабреца, смуглая рука поправляет платок, улыбка, от которой морщинки в уголках глаз.

Картинка яркая, резкая, как удар ножом. Но боли не было. Там, где должна быть боль, теперь зияла дыра. Сквозная. Ветер гулял. Эмоции выгорели, оставив только сухой каркас логики. Она мертва. Он жив. Враги живы. Уравнение не сходится.

Лента сжата в кулаке. До белых костяшек. До хруста дерева. Потом рука разжалась. Артефакт спрятан обратно, под мокрую кожу, ближе к телу. Не святыня. Напоминание. Топливо.

— Одежда, — приказ спиной к Жану.

— Гамбезон твой… того. В лоскуты. Крысы и то побрезговали бы, — голос Жана дрожал, пока он рылся в сундуке. — Я вот… припас. Кольчуга добрая, двойная, с миланского купца, говорят. Или с эмира. Кто их разберет теперь, мертвых. Поддоспешник чистый.

На плечи легла льняная рубаха. Сухая, грубая. Сверху — кольчуга. Тяжелая, килограммов двенадцать. Сетка с шелестом облегла торс, привычно давя на трапеции. Вторая кожа. В ней уютнее, чем в шелках.

Пояс. Широкая кожа, медные заклепки. Ножны.

Фальшион вошел в них с глухим, плотным звуком. Щелк. Затвор закрыт. Оружие на месте. Баланс восстановлен.

Виктор повернулся к Жану. Лицо чистое, мокрое, волосы — мокрая солома, прилипшая к черепу. Глаза — лед. Никакого свечения. Никакого «зверя». Пустые, рыбьи глаза.

— Что с послами?

Жан вздрогнул от прямого взгляда.

— Ездят. Туда-сюда, как челноки. Саладин — лис хитрый. То «завтра», то «через луну», то «дороги размыло». Золота нет. Креста нет. Ричард бесится. Рычит так, что кони приседают. А француз… Филипп, говорят, брюхом мается. Домой хочет. Собрался уже, паруса штопают.

— А пленные?

— Сидят. Две тыщи с гаком. Жрут, пьют. Наши ворчат. Самим воды мало, а тут эту ораву поить. Вчера лучники чуть охрану не порезали, хотели камнями их закидать.

Картина ясна. Пат. Цугцванг. Король не может уйти, пока за спиной гарнизон врага. Король не может их кормить. Король не может их отпустить.

Остается один ход.

— Томас где?

— У бочонка. Где ж ему быть. Нашел где-то кипрского сладкого, третий день псалмы поет вперемешку с бранью. Говорит, Бога в Акре нет, ушел он, дверью хлопнул.

— Пусть пьет.

Виктор шагнул к выходу. Откинул полог.

Свет ударил в зрачки белым молотом. Жара Палестины. Полдень. Солнце стояло в зените, выжигая тени, превращая мир в пересвеченный, контрастный набросок.

Лагерь гудел. Но не как улей, а как растревоженная помойка. Палатки стояли вкривь и вкось. Между ними — кучи мусора, сломанное оружие, телеги. Солдаты слонялись без дела. Кто в одних портках, кто в полном доспехе,