Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

где не хватало рук и лошадей. Заклинатель огня мог держать плавильную печь в жаре. Заклинатель воды умел осушить затопленную штольню или погнать её на мельничное колесо. Были те, кто чуял руду сквозь толщу камня.

На войне таких ценили особо, один сильный стихийник стоил роты солдат. Я видел однажды, как заклинатель ветра разогнал грозовую тучу над императорским смотром. Это было очень красивое зрелище.

Была предметная магия. Вот она была мне ближе всего, и её я знал хорошо. Такие люди вкладывали силу не в себя, а в своё дело. Кузнецы ковали запитанные магией клинки, ювелиры вкладывали силу в свои украшения. Были мастера по ткани, плащ их работы не промокал под ливнем и грел в лютый мороз.

Стоили такие вещи целых состояний, передавались по наследству.

Также существовала четвёртая магия, тёмная. Её толком никто не понимал, и о ней толком никто не говорил. Поговаривали о людях, что могли брать чужую силу, чужие годы и обращать в свою пользу. О ведунах, что читали по крови и наводили порчу. Я таких не встречал.

Самое главное, существовал закон. Магия давалась при рождении. Её нельзя было получить, купить, приобрести. Либо она есть, либо её нет.

Если магия вдруг находилась у простолюдина, то он автоматически возносился до аристократа.

У меня самого магии не было. Я был простым художником, и просто делал своё дело. Кто знает, как сложилась бы моя жизнь, если бы у меня была магия?

Впрочем, я не знал художников, владеющих магией. Не уверен, что такие вообще были.

Видел в этом какую-то иронию. Ведь в этом мире мне досталась магия. Только в теле другого человека, и в мире без магии. Через кусок стекла в медной оправе.

И сейчас я лечу на большой железной птице в другой город разузнать побольше про магию этого мира. Волнующе.

* * *

После взлёта нам предложили напитки, и я выпил стакан сока. Верещагин предпочёл что-то алкогольное, я не особо запомнил, что именно. И развернулся ко мне.

— Знаете, Артём, я ведь всю жизнь собирал вещи, — заявил он. — Картины, гравюры, старые монеты. Началось это ещё в детстве. Отец у меня был дипломатом, мы много ездили, и из каждой поездки я привозил что-нибудь. Камешек с берега. Старую книгу с развала. Монетку с чужим профилем. Так и втянулся.

— А почему именно собирать? — спросил я. — Коллекционировать чужое.

Он помолчал.

— Не знаю, — сказал Аристарх Павлович. — Наверное, я всегда боялся, что хорошее исчезнет. Пропадёт, забудется. Вещи ведь помнят своих владельцев. Я за всю жизнь ничего не создал, Артём. Не написал картин. Не построил дома. Не вырастил детей. Но я сберёг то, что создали другие. И это, пожалуй, единственное моё оправдание перед тем, как я жил.

Я слушал молча. Впервые этот человек говорил о себе так открыто. Не знаю, что стало тому причиной, перелёт, алкоголь или нечто другое.

— А деньги? — спросил я. — Ведь такая коллекция явно требует немалых вложений.

— Я вовремя влез в антикварный рынок, — отозвался Аристарх Павлович. — Тогда, когда он тут только зарождался и мало кто понимал, что почём. Что-то продал удачно, купил другое, потом снова продал. Так и живу. Деньги для меня не столь важны.

— А семья? — спросил я.

Верещагин отвёл взгляд к иллюминатору.

— Не сложилось, — помолчав, ответил он. — Была одна женщина. И я её любил, но свою коллекцию и дело любил больше. А она ушла, потому что не захотела быть во вторых ролях. И, знаете, я её не виню. Так бывает с людьми вроде меня.

Я кивнул. Я понимал его лучше, чем он мог себе представить. В прошлой жизни я был точно таким же. Слишком любил свою работу. И так и не завёл семью, хотя знакомства с женщинами, конечно, и были.

Мы помолчали.

Аристарх Павлович Верещагин не знал ничего. Ни про Систему, ни про начертания, ни про настоящую природу того, за чем он гонится. Он не был злодеем и не был посвящённым. Он был просто старым коллекционером, который услышал про редкие вещи, которые «не такие, как все», и загорелся.

У него была семейная брошь, которая тоже была из таких предметов. И он захотел себе другой экспонат. И да, он разузнал очень много ценной информации про Цех, и очень мне помог.

Но Соколовский был прав, сам он не понимал ничего. И меня он взял в поездку только чтобы получить доступ к Хранителю. И завладеть артефактом.

— О чём задумались? — спросил Верещагин.

— О том, что мы с вами, Аристарх Павлович, чем-то похожи, — сказал я.

Аристарх Павлович усмехнулся.

— Может быть, — пробормотал он.

Дальше полёт мы продолжили молча.

* * *

В Казань мы прилетели поздним вечером, почти ночью.

Самолёт снижался, и в иллюминаторе поплыли огни. Толчок шасси о полосу, рёв торможения, и вот мы уже катимся мимо здания терминала аэропорта Казани.

Когда мы приземлились, все в салоне внезапно начали аплодировать. Я не особо понял, зачем это было, но всё-таки похлопал со всеми.

Мы вышли из самолёта, затем покинули здание аэропорта и взяли такси. Верещагин назвал водителю адрес отеля, и машина поехала по ночному городу.

Казань не была похожа на Саратов. Она была древней и в то же время какой-то восточной. Мимо проплыла подсвеченная мечеть, белоснежная, с голубыми куполами.

— Кул-Шариф, — сказал водитель, не оборачиваясь. — Наша гордость. А рядом Кремль.

— Красиво, — сказал я.

— Красиво, — согласился водитель. — Днём ещё лучше. Погуляйте, не пожалеете.

Доехали до отеля, Верещагин подошёл к стойке регистрации.

— Хранитель ждёт нас завтра в шесть вечера, — заявил он мне. — До того вы свободны. Отдыхайте, гуляйте, смотрите город. Я буду занят, у меня тут ещё пара встреч, к Цеху отношения не имеющих.

— Хорошо, — кивнул я.

Забрал свою ключ-карту и поехал на лифте в нужный номер. Небольшой, одноместный, но мне больше и не надо.

Что ж, завтра будет важный день. А пока надо выспаться.

* * *

Проснулся я по своей привычке рано. Но город уже вовсю жил своей жизнью.

Верещагин объяснял мне, что в стоимость проживания включён завтрак, так что сделав зарядку и приняв душ я отправился на поиски столовой.

И она меня удивила. Шведский стол.

Я уже знал, что в этом мире такое существовало,