Адмирал Империи – 61 - Дмитрий Николаевич Коровников

Граус не стал переносить Сенат в другое место — возможно, ему нравилась символика такого решения. Законодатели заседают отдельно, в почётной изоляции, создавая видимость независимой ветви власти. Отдельно от исполнительной власти. Отдельно от него самого. Пусть народ думает, что Сенат — это голос нации, а не послушная игрушка в руках первого министра.

Но сейчас, в момент кризиса, это здание обрело совсем иное значение.

Агриппина Ивановна увидела его издалека — белый прямоугольник среди серых развалин, единственное живое пятно на фоне мёртвого пейзажа. И вокруг этого пятна собралась… толпа.

Она наклонилась к иллюминатору, вглядываясь в картину внизу. Пилот, уловив её интерес, чуть снизил машину, давая лучший обзор.

Люди. Много людей. Они заполняли площадь перед Сенатом, выплёскивались на прилегающие улицы, теснились между руинами соседних зданий. Их были тысячи — сообщение с «Паллады» говорило о десяти тысячах, но Хромцова подозревала, что цифра за это время уже выросла. Аэромобили продолжали прибывать, садясь на уцелевшие площадки и просто на открытые пространства между обломками. Каждая машина выпускала новую порцию людей, которые торопились присоединиться к собранию.

Эта толпа разительно отличалась от той, что ликовала в центре города, приветствуя корабли императора.

Здесь не было радостных флагов и победных песен. Здесь были напряжённые лица и нервные жесты. Люди стояли группами, переговаривались вполголоса, озирались по сторонам — словно ожидая удара. Или готовясь к нему.

Плакаты в их руках несли совсем другие послания: «Граус — защитник народа!», «Нет — военной хунте!», «Сенат — голос нации!», «Руки прочь от законного правительства!». Камеры-дроны кружили и здесь, жадно снимая происходящее. Журналисты из лояльных и купленных Птолемеем каналов вели прямые репортажи, и Хромцова без труда могла представить, что они говорят: «массовая поддержка законного правительства», «народ выходит на защиту демократии», «граждане не признают власть узурпаторов».

Ложь. Наглая, беспардонная ложь. Но ложь, которая через несколько часов может стать правдой — если позволить ей распространиться достаточно широко.

«Они боятся, — поняла Агриппина Ивановна, наблюдая за этим зрелищем сверху. — Все эти люди — чиновники, офицеры, бизнесмены — они связаны с Граусом по рукам и ногам и боятся расплаты за свою службу ему. И теперь они цепляются за единственную соломинку, которая у них осталась. За Сенат. За видимость законной власти, которая защитит их от возмездия».

Страх. Вот что движет этой толпой. Не убеждения, не принципы и верность идеалам. Просто страх перед собственным будущим, в котором им придётся отвечать за прошлое.

Шаттл снизился ещё, и отдельные детали стали различимы яснее.

У подножия широкой лестницы — группа людей в дорогих костюмах, окружённых телохранителями. Вероятно, сенаторы, которые ещё не успели войти в здание. Они о чём-то спорили, размахивали руками, указывали на небо — туда, где висели десантные челноки вице-адмирала Хромцовой, приближаясь к площади с каждой секундой.

На самой лестнице — фигуры в экзоскелетах. «Преображенцы», гвардейцы из Лейб-гвардейского императорского корпуса. Их броня с золотыми гербами резко выделялась на фоне белого мрамора.

Агриппина Ивановна знала историю этих полков лучше большинства живущих. Тридцать лет назад она сама носила такую форму — другого покроя, с другими знаками различия, но с тем же орлом на груди. Сражалась бок о бок с настоящими гвардейцами против американцев в первую и вторую Александрийские войны, против османов и поляков. Хоронила товарищей на десятках планет и кораблей. Пила за их память на сотнях поминок.

Те люди были её братьями и сёстрами по оружию.

Эти, что стояли внизу в почетном карауле — не были.

Граус, придя к власти, провёл тщательную чистку гвардейских полков, вычищая всех, чья лояльность вызывала хоть малейшие сомнения. Офицеров отправили в отставку или перевели в отдалённые гарнизоны на краю освоенного космоса. Рядовых постепенно заменили новобранцами из других подразделений — теми, кто прошёл проверку и доказал свою преданность новому хозяину. От настоящей Гвардии осталось от силы десять процентов личного состава. Остальные были ставленниками первого министра, носившими славную форму, не имея на неё никакого морального права.

Сейчас эти ставленники стояли между ней и входом в Сенат.

«Ренегаты, — подумала Хромцова, и её губы сжались в тонкую линию. — Предатели. Они носят мундиры с гербом Романовых, но служат человеку, который узурпировал власть законного императора. И они осмеливаются называть себя гвардейцами».

Она не испытывала к ним ни капли сочувствия. И не собиралась проявлять милосердие.

Тем временем толпа внизу заметила приближающиеся шаттлы. Лица обращались к небу, руки указывали на тёмные силуэты машин. По рядам пробежала волна беспокойства — люди начали переглядываться, перешёптываться, отступать к краям площади. Некоторые — самые осторожные или самые трусливые — уже потянулись к своим аэромобилям.

Журналисты, напротив, подались вперёд. Их камеры нацелились на шаттлы, объективы жадно ловили каждую деталь. Это был момент, ради которого они здесь находились. Конфликт. Драма. Картинка, которая взорвёт новостные ленты и принесёт миллионы просмотров.

Агриппина Ивановна отвернулась от иллюминатора и посмотрела на пилота.

— Точка посадки?

— Жду указаний, госпожа вице-адмирал. Можем сесть на свободные площадки в трёхстах метрах от здания, или…

— Площадь перед главной лестницей, — она произнесла это ровным голосом, без колебаний. — Прямо в центр этого стада. Все восемь машин.

Пилот не стал переспрашивать. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? уважение? — но он просто кивнул и передал координаты остальным экипажам.

Хромцова откинулась в кресле, закрыв глаза на несколько секунд. Металлические переборки вибрировали от работы двигателей. Гул наполнял кабину — низкий, ровный, успокаивающий в своей монотонности.

Она понимала, что делает. Понимала, какую картинку создаст приземление боевых машин в толпу гражданских лиц. Понимала, как это будет выглядеть на экранах — жёсткое, авторитарное, пугающее. Военные сапоги, топчущие демократию. Штыки против беззащитных граждан. Диктатура в чистом виде.

Но другого выхода не было.

Нельзя позволить сенаторам провести своё голосование. Нельзя позволить сторонникам Грауса объединиться и сформировать ядро сопротивления. А главное — никак нельзя позволить этой толпе — испуганной, но многочисленной — почувствовать свою силу и поверить, что она способна что-то изменить.

Нужно действовать быстро, решительно и беспощадно. Показать всем — и друзьям, и врагам — кто теперь хозяин на этой планете. Показать, что новая власть не будет церемониться с теми, кто встанет у неё на пути.

Жестоко? Да. Но необходимо.

«Вот так начинаются перевороты, — мелькнула мысль. — Не с красивых речей и манифестов. С приземлившихся шаттлов и людей в броне. С решений, которые принимаются за доли секунды и определяют судьбы тысяч».

Она открыла глаза и встала. Проверила