Великий Кузнец - 4 - Анри Олл

Гракх, услышав голоса, обернулся. Его зрачки сузились, а после он молча кивнул в сторону Сергея, принимая от него поднос. Миска была с значительно большим количество еды, а кружки с пьем было аж две.

«Надо бы купить для него специальную глубокую посуду и пинту с большой ложкой…»

Аня, передав мне поднос, не ушла сразу. Она задержалась на пороге, её взгляд скользнул по затемнённым сводам потолка, по силуэтам массивных печей, по стеллажам с инструментами и готовыми изделиями, по блестящим медью и сталью полкам и по Гракху, который уже начал методично поглощать свою порцию, сидя прямо на каменном полу у печи. В её глазах читалось не просто любопытство, а что-то более глубокое: интерес к месту, которое становилось центром нашей новой жизни и быть может воспоминания.

— Яр, — внезапно спросила она, обернувшись ко мне, её голос прозвучал чуть неуверенно. — А как ты решил её назвать?

Я оторвался от миски, поднял бровь.

— Назвать?

— Ну да. Всё-таки это твоя мастерская, кузня. У каждой мастерской есть имя. И… символ, что выделяет её среди остальных. Как у таверны — вывеска, у кузни — эмблема. У тебя тут скоро будут твои клейма, своя продукция с ними, чтобы другие знали. Как ты её назовёшь?

Вопрос застал меня врасплох. Я задумался на секунду, глядя на отсветы пламени, прыгающие на бронзовых обручах печи. Мысль, которая пришла, была настолько очевидной, что я даже удивился, что не озвучил её раньше. Я посмотрел на неё, встретив её ожидающий взгляд.

— А это не очевидно? — спросил я спокойно.

Аня наклонила голову набок, её брови слегка сдвинулись в лёгком недоумении. Я же сделал небольшую паузу, давая ей время подумать, а потом произнёс чётко и ясно, глядя прямо на неё:

— Конечно же: «Алая Подкова».

Воздух в мастерской будто замер. Гул печей внезапно показался громче. Глаза Ани расширились. Не от страха или даже не совсем от удивления, а от чего-то такого, что ударило глубже, чем ожидалось. Зрачки её стали огромными, тёмными, в них отразился и отблеск пламени, и моё лицо. Она застыла на месте, её пальцы непроизвольно сжали край фартука. Она смотрела на меня, не моргая, будто пытаясь прочесть в моём выражении что-то ещё.

Затем, резко, почти рывком, она отвернулась. Её плечи напряглись.

— Понятно, — выдохнула она, и в её голосе была странная, сдавленная нота. — Понятно. Я… мне надо… — Она не закончила фразу, просто резко почти выбежала из мастерской в наступающие сумерки, её шаги быстро затихли на утоптанной земле двора.

Я остался стоять с подносом в руках, глядя на пустой проём двери. В последний миг, перед тем как она отошла слишком далеко, когда свет от кристалла (только-только постепенно сменяющийся с оранжево-красного на ночной, тускло-голубой) упал на её профиль, мне показалось, что я увидел что-то. Блеск: быстрый, мокрый отсвет от чего-то маленького стремительно падающего вниз, пойманного алым заревом заката, что ещё не совсем угас на западе.

Я медленно вздохнул, поставил поднос на верстак и снова взял в руки охладевшие клещи с незаконченной петлёй. Сергей, молча постояв ещё мгновение в дверях, кивнул нам и ушёл следом за моей званой сестрой.

Гракх, доев свою порцию, издал тихое, шипящее «сссс» и вернулся к своим мехам. Работа в «Алой Подкове» продолжилась. Жар печей и горна был надёжнее любых слов и прочнее любых воспоминаний, даже тех, что оставляли на глазах блестящие солёные следы.

…

Лежа на толстой ветке старой сосны, в пятидесяти шагах от забора хутора, Тишина заставила своё дыхание стать ровным и почти бесшумным. Её куртка и штаны, пропитанные специальной смесью из толчёного сланца, древесного угля и высушенных корней папоротника, пахли теперь не человеком, а сырой землёй и лесной пылью. Это была её броня против носа того проклятого волколюда.

Миссия казалась скучной слежкой за провинциальным мальчишкой. Пока не выяснилось, что у мальчишки целый зверинец. Сначала один — тот самый Серый Коготь, Сергей. Его нюх был неестественно острым, даже для зверолюда. Первую же ночь, когда она заняла позицию на краю леса, он вышел из дома, втянул воздух и повернул голову прямо в её сторону. Она замерла, слившись с корой дерева, не шевелясь, пока он не ушёл, обойдя периметр с явным подозрением. С тех пор она стала использовать специальные «духи» не только на одежде, но и на коже: горьковатую мазь из толчёного кремня и определённых лишайников, которая перебивала естественный человеческий запах, заменяя его холодным, минеральным ароматом старого камня и пустоты.

Работа на ветвях стала её основным методом. Земля была слишком опасна: могли остаться следы, да и волколюд патрулировал опушку. Она выбирала крепкие, раскидистые сосны и ели с густой хвоей, устраивалась так, чтобы через просветы видно было и дом, и дорогу, и часть мастерской. Дни напролёт она проводила почти без движения, питаясь сушёным мясом и орехами из поясного мешка, запивая глотком воды из фляги. Спала урывками, чутко, просыпаясь от каждого шороха внизу. Несколько раз «сторожевой пёс» заходил в её сектор леса, медленно и методично обнюхивая воздух, останавливаясь и прислушиваясь. В такие моменты она переставала дышать, её сердце замирало, а пальцы судорожно сжимали рукоять отравленного кинжала, спрятанного в рукаве. Соблазн был велик: один точный бросок в шею или глаз, и назойливая помеха была бы устранена. Но приказ был ясен: наблюдение, без следов. Труп волколюда на пороге хутора или внезапное исчезновения раба с печатью стало бы не просто провалом, а катастрофой, которая привела бы прямую дорогу на стол к боссу или того хуже, к загадочному властному нанимателю.

А потом появилась вторая — эта чёрная, дикая кошка, фелид. Та не патрулировала, но была непредсказуема. Она молча появлялась из камышей у пруда, бесшумно скользила по краю леса, её янтарные, светящиеся в сумерках глаза иногда, казалось, смотрели прямо на её укрытие. То ли чуяла, то ли просто так совпадало. Тишине приходилось учитывать и её, меняя позиции ещё чаще.

Поездки в город были отдельным адом. Нельзя было отстать, быстро преодолевая стену с охранниками (благо они были заранее подкуплены), нельзя было потерять их из виду среди улиц Аргониса, и при этом нельзя было выдать себя в толпе. Она превращалась в ничем не примечательную служанку, торговку луком, паломницу