Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах

Это сюрреализм в чистом виде. У меня в голове — опыт десятилетий, стратегии выживания и знание того, как рушатся империи. А в реальности — я должен переживать из-за сменной обуви.

Сменка — это вообще отдельный круг ада. Дежурные на входе с повязками на рукавах, проверяющие мешки... В восьмом классе носить с собой сумку с туфлями считается «западло», но сидеть шесть уроков в зимних сапогах — это гарантированная смерть для ног.

А этот набор выживания? Утром — костюм, рубашка, галстук. Снизу — спортивная форма, потому что переодеваться в вонючей раздевалке, где места три на три метра на тридцать человек — то ещё удовольствие. В итоге выглядишь как помесь цыганского барона и офисного планктона на выезде.

И вишенка на торте — «дипломат». Чёртов пластиковый чемоданчик с острыми углами. В той жизни он казался верхом стиля, а сейчас я смотрю на него и понимаю: это просто неудобная коробка, которая бьёт тебя по колену при каждом шаге.

Физкультура была первым уроком. Нас гоняли так, будто готовили в десант. Душа, естественно, нет. Даже раковины с нормальной водой — дефицит. И вот я, мокрый, злой, в этой колючей школьной форме, сижу у раскалённой батареи. Пот высыхает, кожа чешется, а мозг требует сна.

— Игорь, к карте! — голос географички прорезает марево, как сирена.

Я вздрагиваю. Карта мира... 1 февраля 1985 года. До конца учебного года всего пять месяцев. Пять месяцев, чтобы превратиться из «троечника с дипломатом» в того, кто сможет диктовать свои условия этому времени. А я даже не помню, где на этой карте залежи угля.

Взрослые говорят: «Хочу вернуться в детство». Идиоты. Детство — это когда ты бесправен. Когда твой распорядок дня зависит от звонка, а твоя личность — от оценки в дневнике. Взрослое сознание в теле подростка — это не подарок. Это миссия в тылу врага, где за тобой следят все: от родителей до завуча.

Я медленно встаю, стараясь не качаться. Нужно брать себя в руки. Если я сейчас поплыву на географии, то как я собираюсь выживать в девяностых?

— Уголь это... — прошептал я себе под нос, направляясь к доске. — Главное — не перепутать и не сказать, что Россия независимая республика, а то майор Сергей решит, что я не только диссидент, но и неуч.

Отбубнил у карты что-то про Кузбасс, кивнул географичке и вернулся на место. Звонок прозвенел почти сразу — будто сжалился.

Я выскочил на крыльцо школы, едва не снеся дежурного. В лицо сразу ударил хабаровский февраль — минус двадцать пять с ветром, который не просто дует, а режет кожу стеклянными иголками. Тело, распаренное школьной батареей и собственным потом под колючей шерстью формы, мгновенно зашлось в судороге.

Господи, как мы здесь жили? Как нам казалось, что это нормально?

В той жизни, пропутешествовав по миру и осев в Израиле, я привык к другому. Да, там пустыня, да, там хамсин и жара, от которой плавится асфальт. Но там нет этого безнадёжного серого льда и вечного ощущения, что природа хочет тебя убить. Хабаровск — это даже не Сибирь, это хуже. Летом — удушливая влажность, муссоны и тучи мошкары, которая жрёт тебя заживо, а зимой — вот этот космический холод, от которого звенят зубы.

Вспомнился анекдот про двух червячков. Один родился в яблоке, другой в навозе. Тот, что в навозе, спрашивает: «Папа, а почему там, в яблоке, так красиво, а у нас здесь воняет?» А отец ему: «Это Родина, сынок».

Вот и я сейчас — тот самый червячок, который случайно попробовал «яблоко» и вернулся в родную кучу.

Вспомнил, как мы с женой обсуждали школьные годы. Я ей — про битву за урожай, про ледяную грязь, в которой мы выковыривали полусгнившую картошку в колхозе под дождём. А она мне, выросшая в Крыму, с улыбкой: «Ой, а мы на рассвете лепестки роз собирали... Тяжело было только вставать рано, пока роса не сошла, чтобы эфирные масла не испарились».

Твою мать. Лепестки роз. Пока я обмораживал пальцы о грязные клубни, кто-то на другом конце этой необъятной страны занимался эльфийским трудом. Где справедливость?

Мои дети выросли в Израиле. Страна — наполовину песок, наполовину камни. Но там никогда не было «битвы за урожай». Кибуцы — те же колхозы, по сути — просто работали. Без лозунгов, без медалей председателям за счёт хребта рядовых работяг. Там картошка в магазинах круглый год, и никто не гонит школьников в поле, чтобы спасти то, что не смогли собрать комбайны.

Меня накрывает. Честное слово, хочется швырнуть этот пластиковый дипломат в сугроб и закричать. Зачем мне это «счастливое детство»? Зачем я здесь, в этом 1985-м, где всё пропитано ложью, дефицитом и холодом?

Я стою на крыльце, вдыхая ледяной воздух, который обжигает лёгкие. Взрослый разум в теле ребёнка — это не дар. Это приговор. Ты всё понимаешь, ты всё сравниваешь, и от этого тебе в сто раз больнее, чем остальным.

— Игорь! — из дверей высунулась Ленка, моя соседка по парте. Она зябко куталась в куртку, переминаясь с ноги на ногу. — Ты чего застыл? У нас комсомольское собрание! Мороз же!

Я посмотрел на неё. Твою мать... В Хабаровске всегда было так: пацаны — обычные, серые, а девчонки — просто отвал башки. Метиски. Смесь коренных народов и русских давала такие лица, что любой парижский подиум задохнулся бы от зависти. Ленка была как раз из таких — красивая, с чуть раскосыми карими глазами и скулами, которые могли резать стекло.

На ней была короткая юбка — советская школа, ага — и туфельки на каблучках. Даже толстые тёплые колготки не могли испортить этот вид. Выглядело это в мои пятнадцать... нет, в её пятнадцать и мои семьдесят шесть... короче, выглядело это обалденно.

«Спокойно, старый педофил», — мысленно осадил я сам себя. Гормоны этого молодого тела жили своей жизнью, и им было глубоко плевать на мой жизненный опыт и моральные терзания. Они просто требовали действия.

— Иду, — глухо ответил я. Голос предательски дрогнул. — Просто прикидывал, сколько нам ещё в этом навозе ковыряться, пока лепестки роз не начнут пахнуть.

Ленка захлопала своими ресницами, на которых уже начали оседать снежинки.

— Чего? — искренне не поняла она. — Какая роза? Какие лепестки? Ты перегрелся у батареи, что ли?

Твою мать... Конечно,