Убить Хрущева! Книга 2 - Георгий Савицкий

— Не то, чтобы я был таким уж циником, Оля. Тем более, в твоих глазах мне хочется быть лучше, чем я есть на самом деле, — несколько неуклюже высказался молодой мужчина. Внезапно нахлынуло какое-то непонятное волнение. — Просто хотел сказать, что все в нашем мире более сильно взаимосвязано, нежели мы можем себе представить.

Некоторое время Артем и Ольга шли молча, взявшись за руки, по улицам ночной Москвы.

— Вот мы и пришли, Артем, это мое общежитие… Спасибо, что проводил.

— Думаю, мы еще увидимся, Оля. Конечно, если ты захочешь.

— Правда?.. Что ж, все возможно. И это будет зависеть от тебя, Артем, — девушка добавила строгости в голос, пытаясь выстроить дистанцию. Что уж поделать: таковы времена, таковы нравы.

— Конечно же, мы с тобой увидимся, Оля, ведь нам еще отчет по «комсомольскому атеистическому патрулю» вместе писать. Благословенна будь советская бюрократия!.. — рассмеялся Артем.

— С тобой вообще невозможно разговаривать серьезно! — Оля попыталась построить из себя «строгую училку». Но не сдержалась и тоже прыснула со смеха, поправляя непослушные рыжие локоны.

* * *

Артем быстрым уверенным шагом шел по ночной Москве. Дышалось легко и свободно. После такой необычной встречи с Ольгой он чувствовал себя окрыленным. Но постепенно на его лицо наползла тень.

«Наш человек в эпохе Хрущева» не забывал о своем противнике. Тем более, когда прочел «забойный» криминальный рассказ в журнале «Советская милиция». Надо же — «В согласии с законом». Звучало, как конкретная издевка — конкретно над ним, Артемом Викторовичем.

«Вальдос» прекрасно знал, что Артем будет охотиться на него, и бросал лично ему открытый вызов. «Останови меня, если сможешь!», «Поймай меня, если сможешь!»

Что ж, для этого Артем здесь — в Москве 1955 года и очутился. Психологам чаще приходится закрывать чужие психологические гештальты, нежели свои. Но только Артему выпала возможность закрыть гештальт другого самым радикальным способом.

Как советская власть может разочаровать…

На Москва-реке, на Яузе в те времена по утрам и вечерам собирались рыбаки. Они сосредоточенно следили за поплавками, выдергивая иногда рыбину, которая поблескивала серебристой чешуей на солнце. Рыбаки неторопливо обсуждали последние столичные новости «сарафанного радио», созерцая поплавки на воде. Рядом на набережной — тоже в ожидании улова — грелись на весеннем солнышке коты. Им тоже перепадали мелкие рыбешки.

Высокий, несколько всклокоченный молодой человек с бородкой и в очках с толстыми стеклами тоже часто приходил поудить рыбу на Москва-реку. Вытертые черные рабочие штаны, клетчатая рубашка с закатанными рукавами сочетались с небольшим брезентовым рюкзаком и самодельным чехлом с удочками. Этот молодой человек в своем образе очень походил на студента-геолога, вернувшегося с практики из тайги, или на стройотрядовца.

Но в самодельном холщовом чехле было удобно не только таскать удочки, но и прятать карабин с оптическим прицелом.

* * *

Первомай! Толпы людей с цветами, гроздьями воздушных шариков, транспарантами и красными флагами стекались на Красную площадь. Влад с карабином в неприметном холщовом чехле поднимался по лестнице одного из домов на чердак. Он приметил эту пятиэтажку на расстоянии примерно метров 600 от Красной площади. Вполне нормальная дальность для оружия рассчитанного на дистанцию боя в километр. Продольно-скользящий «болтовой» затвор и довольно тяжелый кованый ствол существенно повышали вероятность точного выстрела.

На тренировках на стрельбище столичного Управления МВД СССР будущий убийца Хрущева вполне уверенно укладывал пули в мишень из такого же карабина с оптическим прицелом Емельянова — ПЕ на дальности до полукилометра. Почти четырехкратное увеличение делало стрельбу более комфортной: Влад научился вносить поправки чисто интуитивно, без использования более сложной прицельной сетки — только по отклонению центрального вертикального «пенька» и горизонтальных рисок.

Собственно, существуют два типа стрелков: одни стараются все вычислять, вносить поправки, а вот вторые — стреляют именно что по наитию. Они настолько привыкают к своему оружию, что могут спрогнозировать траекторию полета пули — еще до того, как она покинет ствол. Будущий убийца Хрущева как раз и относился ко второму типу стрелков.

Вот и сейчас Влад, не торопясь, снял чехол с оптического прицела и защитные бленды-колпачки с объектива и окуляра. Провернул и открыл затвор и по одному, прижимая до щелчка, зарядил все пять патронов. Подал болтовой затвор вперед и провернул вниз, сразу досылая верхний патрон в ствол. Положил винтовку на какой-то мешок с тряпьем, обнаруженный раньше на чердаке, на него получалось очень удобно класть карабин. Стрелять по Хрущеву он намеревался из глубины чердака — через выломанное заранее слуховое окошко.

Внизу колыхалась огромная людская река, реяли на ветру красные флаги, транспаранты и лозунги. А на Красной площади, на трибуне мавзолея Ленина — Сталина, выстроились правители Советского Союза: Хрущев, Маленков, Булганин, Молотов, Малиновский… Стрелок повел стволом карабина слева направо: колышащиеся на ветру красные флаги стали для него своеобразными ветровыми «маячками». Вот в оптическом прицеле мелькнуло слегка глуповатое крестьянское лицо Никиты Сергеевича под полями серой «номенклатурной» шляпы. Влад глянул на колышащиеся знамена: небольшой ветер равномерно дул влево, он также влево сместил ствол винтовки. Заостренный «пенек» оптического прицела сполз на грудь Хрущева. Медленно продышавшись — на длинном и спокойном выдохе убийца Хрущева потянул указательным пальцем спусковой крючок. Оглушительно — в замкнутом пространстве чердака, грохнул выстрел, привычно ткнула в плечо отдача. В оптический прицел стрелок-террорист увидел, как качнулась и подалась назад фигура Хрущева.

Он сделал это! Влад, все-таки, убил Никиту Хрущева. Прекрасно!

Не считая того, что вся эта ситуация так ярко и объемно проигрывалась только в воспаленном сознании будущего убийцы Хрущева. Суровая советская действительность грубо вторглась в идеальные грезы Влада — зычным голосом коменданта общежития.

* * *

— Так, «студент прохладной жизни»! Завтра все как один едем на первомайскую демонстрацию на Красную площадь, — комендант общежития Литературного института была женщиной суровой.

Получив в Великую Отечественную войну похоронку на мужа, она в одиночку воспитала — вытянула двоих детей. Исключительно на силе воли и характере. А потому, хоть Влад и задобрил женщину, нашел к ней подход, но тем более понимал, что отказа она не потерпит. По ее ходатайству проживающего, в общем-то, незаконно, будущего студента Литинститута вмиг вытурят из общаги. И даже заступничество модного литератора Евгения Евтушенко не поможет. Когда это в Москве жилплощадь в центре простаивала⁈ Так что делать нечего, нужно уважить повелительницу столичных койко-мест.

На следующий день, рано утром первого мая к общежитию Литинститута подали нарядно