Судьба, начертанная кровью - Даниэль Л. Дженсен

жизни не видела на его лице такого ужаса, как тогда. Широко распахнутые глаза и отвисшая челюсть навеки врезались мне в память. И то, как он тряс меня так сильно, что у меня стучали зубы, и как он кричал, обдавая мне лицо горячим дыханием:

– Никогда больше не произноси ее имя! Слышишь меня?! Никогда больше! – Затем он набросился на Гейра и так вцепился в его руки, что оставил синяки. – Не смей никому рассказывать, что случилось сегодня! Иначе твоей сестре конец!

Его реакция потрясла меня больше, чем сами чары, и долгое время страх разгневать отца не давал проронить имя богини или пристать с расспросами. Но время умерило этот страх и распалило мое любопытство. Дети богов – редкость среди людей, Враги был единственным, кого я лицезрела воочию, но истории о деяниях тех, кто владел чарами, звучали на каждом сходе. Те, в чьих жилах текла кровь богов, пользовались славой и почетом, и я мечтала войти в их ряды. Сражаться в боях, чтобы мои победы воспевали скальды, но каждый раз, как я набиралась смелости допытаться у отца, почему должна скрывать свои чары, он впадал в ярость. Поняв, что ответов не дождаться, я вскоре стала украдкой уходить подальше от дома и пробовать силы, зачастую вдвоем с Гейром.

Разумеется, мы попались.

На отца было страшно смотреть. С ужасной смесью гнева и страха, которую ни один ребенок не пожелает увидеть в глазах родителя, он снова запретил мне использовать чары.

– Почему я должна их скрывать, когда все выставляют напоказ?! – воскликнула тогда я. – Во всех рассказах о детях богов дар крови и чародейства – это великая честь, а ты ведешь себя так, будто я проклята. Ответь, почему?!

– Потому что ты – дитя Хлин, Фрея. Единственная на свете, – сказал отец. – И ты рождена под кровавой луной. Если кто-то об этом прознает, тебя станут использовать. Тебя станут использовать и перетягивать властолюбивые мужи, пока ты не испустишь дух. Ты поняла?! – крикнул он последнее мне прямо в лицо. – Если хоть кто-то узнает, ты больше никогда не будешь хозяйкой собственной жизни!

Он наотрез отказался объяснять, почему кровь Хлин делала меня столь лакомым кусочком, и все-таки я поверила ему на слово – слепой преданностью ребенка, который почитал отца превыше всех. И все-таки… как тот же ребенок, я совсем не прислушалась.

От мысли, что отец знал о пророчестве, у меня защипало глаза. Отец, как верный воин Снорри, слышал пророчество либо собственными ушами, либо от других. Именно поэтому отец знал, что сделает Снорри, если правда обо мне вскроется. Ах, если бы я только прислушалась…

Я все еще оставалась бы женой Враги. А впереди была бы жизнь, полная рабского труда под гнетом жестокости мужа.

Норны даруют.

И норны отнимают.

– Болит?

От вопроса служанки я вздрогнула, и мысли тут же рассеялись. Она подпилила ногти моей левой руки, а теперь обрезала то, что осталось от них на правой.

– Было хуже. Сейчас просто ноет, как старая рана.

Мои слова, должно быть, успокоили служанку. Она сжала мою кисть крепче и, нахмурив брови, срезала почерневший ноготь.

– Правда, что ты зарубила мужа, орудуя топором Огнерукого?

«Орудуя» – весьма громко сказано.

– Да.

Я подождала, не затронет ли чего внутри меня признание. Облегчение. Вину. Хоть что-то. Однако, как и прежде, я ничего не ощутила.

– Уверена, он получил по заслугам. – Служанка еще сильнее нахмурилась, затем спросила: – Но разве ты не знала, что топор тебя обожжет?

Знала ли я?

Могла бы сообразить, но меня заботило вовсе не это. Лишь вырвать топор из хватки Бьорна. Лишь попасть в цель.

– Мне было нужно оружие, иного рядом не оказалось.

Все женщины застыли, уставившись на меня, а та, что трудилась над моими ногтями, только хихикнула.

– А обернулось-то на пользу. Я бы и сама руку в огонь сунула, чтобы час-другой посидеть на коленях у Бьорна.

От глупости ее слов в моей груди вскипела ярость. От одной только мысли, что я вынесла худшие мгновения своей жизни намеренно, лишь бы забраться мужику на колени.

– Кожа расплавилась и стекла. Плоть осыпалась пеплом. – Заметив его крупицы на краю бадьи, я наклонила голову и сдула их служанке в лицо. – Вот это ты отчаялась, если готова на такое, чтобы просто потереться задницей о член.

Я ждала, что колкость заденет за живое, и уже предвкушала то мелочное удовольствие, которое мне подарит смущение служанки. Но темные глаза женщины, светясь улыбкой, встретились с моими.

– Или он так искусен в постели.

Остальные рассмеялись, и хотя я понимала, что ее слова – полная глупость, покраснела почему-то я. Почему-то это я молчала, когда меня вытащили из бадьи, а потом принялись расчесывать длинные пряди моих волос и подстригать их концы так, что пол усыпали обрезки белого золота.

Служанка начала заплетать косу, и я стиснула зубы: волосы мне стягивали так сильно, что заболела голова. Глубоко вздохнув, я попыталась обратить разум к насущным вопросам. Но мысли упорно возвращались к Бьорну.

К щекам прилил жар, когда я вспомнила, что наговорила ему в присутствии Лив, как сравнила его с богом красоты, словно незрелая девчонка, у которой еще первой крови не случилось, даром что была женщиной, пережившей год замужества. Сцены моего позора все крутились в голове, и с каждым мгновением во мне рос ужас. Само по себе скверно то, как мы заигрывали на берегу. Да, тогда ни он, ни я понятия не имели, с кем говорили, но потом я почти открыто заявила о вожделении к нему перед Лив, хотя прекрасно знала, что должна стать женой его отцу. Неудивительно, что Бьорн чуть со стыда не сгорел. Меня так и подмывало свалить всю вину на чары целительницы, но они лишь развязали мне язык и выпустили наружу правду.

Стоило мне сомкнуть веки, как в воображении оживал Бьорн: вот он выходит из воды, сплошь татуировки и мускулы. Истинный воин, а уж лицо… нельзя смертным обладать такой красотой, ибо она дурачит всех вокруг. Красноречивость лишь усугубляет участь, ведь даже будь Бьорн уродлив, как свиная задница, он все равно страшно обаятелен. Да, он меня чуть не прикончил, когда нам пришлось сражаться, но раз уж и я в той же степени была не прочь вонзить меч ему в сердце, держать на него обиду за это как-то мелочно.

«Хватит, Фрея, – одернула я себя. – Давай, думай о другом. О червях или нечистотах, а еще лучше – о том, что тебе, видимо, суждено объединить Скаланд,