Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

и эльфиечку, и уваловского мальчика, и того умненького сироту… Их всех тоже отпустим на все четыре стороны. Ты ведь хочешь, чтобы у твоих друзей все было хорошо? Не хочешь, чтобы с ними случилось что-то плохое, правда, Егор?

У меня екает сердце, и мелькает несвоевременная мысль — а хорошо, что Вектры больше здесь нет, хотя бы до нее эта гадина не дотянется. Пожалуй, это все-таки было лучшим моим решением — отослать отсюда Вектру.

— Мы все хотим, чтобы все было хорошо, а чтобы было плохо, мы не хотим, — завершает Олимпиада с торжествующей улыбкой. — Так что просто живи свою жизнь, Егорушка, наслаждайся молодостью… ах, до чего же мало люди ценят молодость в твои годы… А в мои дела не вмешивайся. Что должно, то произойдет, а у тебя и твоих друзей все сложится благополучно. Все, мальчики, ступайте отдыхать, день непростой выдался…

И тут Коля впервые после возвращения из Изгноя подает голос:

— Б-бабушка… П-почему ты мне ничего не сказала? Почему все время используешь меня втемную?

— Из заботы о тебе, Коленька. К чему обременять тебя лишними печалями? От тебя так в итоге ничего и не потребовалось, другие расплатились, не такие ценные. Меньше знаешь — лучше спишь, да если что, срок короче выйдет, спроси любого следователя… Что же ты так побледнел, милый? Бабушка шутит. Все идет благополучно. Ступайте к себе, мальчики, а то вот уже и Вольдемар Гориславович подоспел с моим чаем…

Успеваю краем глаза заметить стекшую вниз рожу Карася, который вместо бабули видит молодую красотку. Уверен, уж его-то Олимпиада застроит так, что он и пикнуть не посмеет, не то что выразить удивление таким развитием событий.

Она не только Карася застроила…

На выходе из административного корпуса спрашиваю:

— Коля, у тебя выпить есть?

— А? Что? Выпить? — удивляется Коля. — Хм, немного, но есть. Коньяка осталось штук пять или шесть. Ящиков, я имею в виду. Хватит, как думаешь?

— После такого-то? Не факт, что хватит. Но мы попробуем. Попробуем довольствоваться тем, что есть.

Мы добредаем до «виллы» Николая и усаживаемся на крыльце. Приваливаюсь спиной к колонне, выкрашенной в изысканный цвет слоновой кости. Краска легла пятнами, и теперь колонна напоминает больного лишаем. Но такие мелочи меня уже не смущают.

Николай разливает коньяк из пузатой бутылки. По жестяным кружкам — они первыми подвернулись под руку.

До середины бутылки мрачно молчим, а потом Николеньку прорывает:

— Меня ж воспитывали так, что старость надо уважать… «Старость не высмеивай — ведь ты движешься к ней», да. Что какая бы бабуля ни была, а она старше и тем всегда права. А тут… — Коля залпом выпивает коньяк и тут же наливает еще себе и мне, не обращая внимания, что благородный напиток переливается через край и хлещет на и без того уже грязную клеенку. — Ты говоришь, расплата будет за счет колонии, да?

— Ну а за счет чего еще, Коля? Толпа сбившихся с пути молодых магов — это же офигеть какой потенциал.

— Мда… Думаешь небось, что раз я пьяница и разгильдяй, то мне наплевать на этих мальчишек и девчонок? Я никого из них никому не отдавал, честью клянусь! Но мало ли что могло пройти мимо меня… Просто… не мое это, не был я готов к этой роли.

— К роли попечителя?

Похоже, внутри Николеньки зреет какое-то решение. Но прийти к нему он должен сам.

— Да не только… То есть и это тоже… Ну и вообще. О, смотри, Немцов идет! Сейчас будет читать нам нотации.

Коля торопливо убирает коньяк под стол. Ну и кто тут, спрашивается, попечитель колонии и кто — заключенный? Не то чтобы под хилым пластиковым столом особо можно было что-то спрятать, но Немцов старательно не смотрит на бутылку, а обращается прямо ко мне:

— Егор, десять минут до отбоя. Ты должен быть в казарме. Таков регламент.

— Да к Морготу ваш регламент! — Коля шумно икает. — Я как п-попечитель и как дядюшка разрешаю Егору остаться. И даже настаиваю. Сегодня мы заслуживаем как следует выпить. У нас тут в-внеплановое мероприятие… по примирению с реальностью.

Немцов продолжает смотреть на меня выжидающе. В руках у него пластиковая папка с бумагами. Как же он вечно некстати со своими очень, безусловно, правильными воспитательными моментами… Закатываю глаза:

— Ну действительно, Макар Ильич, не развалится же колония из-за того, что я один вечер проведу здесь.

— В том-то все и дело, Егор, что вполне может, — Немцов строит многозначительное лицо. — Мне это доставляет ничуть не больше радости, чем тебе, но нам необходимо поговорить. Причем срочно.

— Ну давайте поговорим, раз срочно, как и все у нас. Можно при дядь Коле, он свой в доску.

— В самом деле, так даже лучше, — Немцов придвигает себе пластиковый стул и садится. — Поговорим при Николае Фаддеевиче, тем более что он тоже имеет к этому отношение.

— А меня вы спросили, хочу ли я быть иметь отношение еще к каким-то мутным делам? — тоскливо вопрошает господин попечитель, но Немцов игнорирует его протесты и открывает свою папку:

— Эти бумаги мы обнаружили в личном сейфе Олимпиады Евграфовны.

— Ну вот зачем, зачем вы напомнили⁈ — стонет Коленька. — Я же честно и добросовестно забыл об этом досадном происшествии! Что взять с пьянчуги, память-то что решето! А теперь я вынужден инициировать дело о взломе и несанкционированном доступе… ах, черт.

— Полагаю, когда вы ознакомитесь с этими документами, поймете, что это не обязательно… Или, напротив, обязательно, но обвинения следует предъявлять не нам и не за взлом сейфа. За который, впрочем, я готов понести ответственность, и, разумеется, полную, воспитанники действовали по моему прямому распоряжению. Но, право же, вряд ли это окажется важно на фоне остального. Николай Фаддеевич, вам знакома эта расписка?

Немцов протягивает Коленьке обычный лист А4 — новенький, белый, с четким печатным текстом. Коля читает, и лицо его меняется, словно пейзаж в режиме таймлапс — от легких сумерек к непроглядному мраку.

Я тем временем коротко рассказываю Немцову наши новости.

— Что за… — бормочет Коля, беспомощно вглядываясь в явно уже прочитанный текст, там всего-то один короткий абзац. — Я бы никогда… Как это, зачем?.. Разве так можно… со мной? Да или хоть с кем-нибудь!

Мне надоедают загадки. Забираю лист из Колиных пальцев — они