Я - Красный сын - Николай Миронов

Направление намагниченности по часовой стрелке — это плюс один. Против — минус один. Отсутствие динамического импульса считывания при размагничивании — это ноль. Мы используем транзисторные ключи только для дешифрации и подачи мощных импульсов тока. Схема получается неубиваемой. Ферриты не боятся радиации, не боятся жестких температурных перепадов и хранят данные без постоянного потребления энергии. Такая машина сохранит информацию даже при полном отключении питания на объекте.

Серго Берия медленно отошёл от карты ПВО и приблизился к столу. Его лицо оставалось непроницаемой маской уставшего технократа, но я слышал, как участился его пульс. Он мыслил не только интегралами, он мыслил категориями государственной безопасности и аппаратной выгоды.

— Иван, — негромко произнёс Серго, опирась руками о край дубового стола. — Что эта троичная машина даёт государству с практической точки зрения?

Я повернулся к нему, убирая карандаш.

— Первое, Серго Лаврентьевич — это абсолютная информационная автаркия, — жёстко ответил я. — Американцы строят свои вычислительные системы строго на двоичной логике Буля. Это их стандарт, их математическая колея на десятилетия вперёд. Если мы сейчас заложим троичные стандарты на уровне железа и кодов, американская разведка физически не сможет использовать наши данные, даже если их шпионы сумеют украсть перфоленты или магнитные ленты «РАДАН-1». Их аналитики в Пентагоне просто не поймут логику кодирования. Мы создаём суверенную, полностью закрытую цифровую экосистему, защищённую от любого внешнего копирования.

Серго чуть прищурился, и в его взгляде мелькнуло глубокое аппаратное удовлетворение. Этот аргумент для ведомства Берии весил больше, чем все сталинские премии первого достоинства.

— Второе — это колоссальное тактическое преимущество в скорости, — продолжил я, указывая на чертежи. — Американский ENIAC рассчитывает траекторию зенитного снаряда часами. Наша троичная машина на феррит-транзисторных триггерах будет щелкать баллистические уравнения за секунды. Мы сможем связать автоматический вычислитель напрямую с контуром наведения радиолокаторов Кунцева. Станция будет на ходу корректировать полёт ракеты, обрабатывая данные в реальном времени. Мы выигрываем секунды, которые в условиях ядерного нападения решают всё.

Серго посмотрел на Лебедева. Академик сидел, бережно прижимая к ладоням плату сдвигового регистра, и молча кивнул, подтверждая мои слова. Его авторитет в этот момент окончательно лёг на весы Литерной Лаборатории №1.

— Сергей Алексеевич, — Серго положил ладонь на портфель Лебедева. — Вы авторитет. Комитет ждёт вашего официального заключения. Мы можем временно заморозить проект БЭСМ-1 в вашем институте и перебросить ваших математиков на троичный полупроводниковый проект Петрова?

Лебедев долго молчал, глядя на маленькую плату сдвигового регистра. Это был момент тяжелого выбора для учёного — признать, что его собственное детище, БЭСМ-1, над которой он горбатился годами, концептуально уступает разработкам Литерной Лаборатории №1. Но Лебедев был настоящим русским инженером. Государственником. Для него интересы обороны страны стояли выше личного тщеславия.

— Можем, Серго Лаврентьевич, — тихо, но твёрдо произнёс академик, снимая очки. — Более того — обязаны. Если мы упустим эту планарную троичную технологию, американцы через пять лет задавят нас своими вычислителями. Я немедленно пишу рапорт на имя Лаврентия Павловича. Моя лаборатория в ИТМиВТ выделит группу ведущих математиков под оперативное руководство Петрова. Будем переписывать систему команд под его кремниевые триггеры.

— Отличное решение, Сергей Алексеевич, — я пожал его сухую, узловатую руку. — С завтрашнего дня Лозовой выделит вашим сотрудникам три стола в левом секторе цеха. Начнём увязку шины данных.

Серго коротко кивнул, довольный исходом дуэли, и направился к выходу из кабинета.

— Петров, на пару слов, — бросил он уже у самой двери.

Я вышел вслед за ним в полутёмный коридор архива. Черкасов остался в кабинете, предупредительно наливая Лебедеву крепкий чай в мельхиоровом подстаканнике.

— Отец доволен твоими темпами, Иван, — негромко произнёс Серго, косясь на пост охраны у входа. — Лебедев — это тяжёлая артиллерия Академии наук. Раз уж он признал твою правоту, Госплан утвердит штаты Литерного института без единого писка. Но помни... Время поджимает.

Я зафиксировал легкое изменение его пульса. Серго волновался. Конец мая 1953 года. До Пленума ЦК, на котором Хрущёв и Маленков попытаются изолировать его отца, оставались считанные недели. Аппаратное напряжение в Кремле росло с каждым днём, и Берия-старший судорожно собирал под своим контролем все козыри, способные продемонстрировать военным его абсолютную полезность.

— Я знаю цену времени, Серго Лаврентьевич, — спокойно ответил я. — Первая вычислительная матрица «РАДАН-1» будет собрана и выдаст тестовый расчёт баллистической кривой до пятнадцатого июня.

— Хорошо, — Серго поправил портупею. — Если военные из Министерства обороны увидят работающий автомат на транзисторах, Булганин и Жуков сожрут любого, кто попытается остановить проект. Они не позволят партийным назначенцам лезть в КБ-1. Работай, Иван. Любые запросы по снабжению — напрямую через мою приёмную.

Когда Серго уехал, я вернулся в цех. Академик Лебедев уже сидел за столом, сняв пиджак и засучив рукава рубашки. Он с азартом спорил с Лозовым, чертя прямо на клочке оберточной бумаги схему распределения разрядов в регистре адреса. Старый учёный включился в работу с той неистовой энергией, которая была свойственна лучшим умам предвоенного поколения. Он не думал о ведомственных барьерах — он строил мозг для своей страны.

Я прошёл в свой кабинет, плотно затворил дверь на внутренний засов и сел под зелёную лампу.

Лебедев со своим академическим авторитетом стал идеальным щитом для Литерной Лаборатории №1. Теперь никакая комиссия МГБ не сможет остановить проект, не вызвав скандала на уровне Совета Министров. Впрочем, при поддержке Берии они и так не могли. Надолго ли это? Уже неважно.

Глава 53. Динамический трит

Сектор «Б» Литерной Лаборатории №1 встретил меня лихорадочным, рваным писком контрольной аппаратуры. Осциллографы ЭО-7 на столах киевских инженеров недовольно мигали зеленоватыми экранами, лучи развёртки ломались, рассыпаясь мелкой рябью паразитных наводок.

У центрального стенда, где была смонтирована макетная плата распределителя тритов, шёл тяжёлый, глухой спор. Бурцев, ведущий конструктор из группы Лебедева, остервенело тёр воспалённые веки, указывая пальцем на принципиальную схему входного каскада. Сам академик Лебедев сидел чуть в стороне, подперев голову кулаком, и его массивный портфель лежал на полу раскрытым, сиротея ворохом забракованных листов миллиметровки.

— Это тупик, Сергей Алексеевич! Чистый физический тупик! — Бурцев сорвался на хриплый, надсадный шепот, едва завидев вошедшего в цех Серго Берию. — Товарищ Петров предложил красивую математику, но в железе его схема нежизнеспособна. Мы получаем двухбитную двоичную систему с кучей паразитных связей, а не троичный автомат!

Серго остановился у порога, его лицо мгновенно превратилось в сухую, опасную маску. Черкасов