Я - Красный сын - Николай Миронов

— Запустить имитационный стенд. Исходные данные — массовый налёт пятисот стратегических бомбардировщиков B-36 с северного направления. Высота — двенадцать тысяч метров, скорость — шестьсот пятьдесят километров в час. Постановка активных радиопомех по фронту в сто километров.

Бурцев лихорадочно щелкнул тумблерами на пульте. На входные регистры «РАДАН-1» через имитационные блоки ОГ-3 пошли импульсы, полностью воспроизводящие сигналы с реальных антенных постов С-25.

Внутри стальных шкафов не было слышно ни звука. Никакого щелканья реле, никакого гула вентиляторов. Только низкочастотный, едва уловимый человеческим ухом зуммер ферритовых колец, перемагничивающихся на частоте в двести килогерц. Два встречных планарных транзистора в каждом тритном регистре ОГ-3 гнали динамические строб-импульсы со скоростью, недоступной пониманию людей этой эпохи. Симметричная троичная логика обрабатывала числа без знакового бита. Минус единица, ноль, плюс единица — магнитные поля внутри ферритов складывались и вычитались мгновенно, минуя промежуточные циклы ламповых перегрузок.

Через 1,2 секунды на зеленом полусферическом экране контрольного индикатора вспыхнула сетка. Четкие, неоновые линии прорезали люминофор, выстраивая безупречную геометрическую матрицу.

— Вычисление закончено, — ровно произнёс я, указывая на экран. — Распределено пятьсот целей между пятьюдесятью шестью полками ПВО. Для каждой ракеты В-300 рассчитана индивидуальная точка встречи с учётом упреждения и уклонения целей от помеховых коридоров. Время полного расчёта баллистической кривой для всей воздушной армии — одна целая, две десятых секунды.

В экранированном зале Литерной Лаборатории №1 повисла мёртвая, оглушительная тишина. Было слышно, как за окном, на полигоне КБ-1, мерно тарахтит дизель дежурного бронетранспортера охраны.

Устинов сделал шаг к экрану, его очки отразили зеленые траектории ракетных перехватов. Его пульс мгновенно скакнул до девяноста пяти ударов — реакция выдающегося инженера, который только что увидел чудо, ломающее всю военную доктрину Холодной войны.

— Малинин... — тихо, не оборачиваясь, произнёс министр оборонной промышленности. — Ты понимаешь, что это значит? Это не просто счётчик. Это автоматическое управление войной в воздухе! Чёрт меня побери…

Генерал-полковник Малинин подошёл ближе, его тяжелое лицо вытянулось от изумления. Он вытащил из кармана кителя платок, медленно вытер испарину со лба и посмотрел на Серго Берию.

— Товарищ Берия... — голос генерала стал сиплым. — Если эта машина выдаст такие же параметры на полигоне в Капустином Яру при реальном пуске ракеты — Генеральный штаб подпишет любые акты приёмки. Мы закроем небо Москвы так, что ни одна американская сволочь не пролетит. Но нам нужны сотни таких шкафов! Фонды, площади, заводы... Госплан сойдёт с ума.

— Госплан подождёт, Михаил Сергеевич, — Серго Берия коротко, сдержанно улыбнулся, поправляя портупею. — Себестоимость одного комплекса «РАДАН-1» — всего несколько десятков тысяч рублей. Нам не нужны вагоны дефицитных радиоламп и мегаватты энергии. Девчонки Петрова мотают эти ферриты километрами из копеечного оксида железа. Мы развернём опытное производство прямо здесь, в Литерном институте при Спецкомитете. И министерские чиновники не получат к этим схемам доступа, пока мы не закроем первый контур ПВО столицы.

Устинов резко повернулся ко мне. Его взгляд был прямым, жестким — взгляд вожака из джунглей советской индустрии, который оценивал человеческий ресурс.

— Петров, ты понимаешь, в какую игру ты ввязался? — негромко спросил министр, проигнорировав реплику Серго. — Твою троичную математику — это абсолютная монополия на скорость. Тот, кто держит эти коды, держит за горло всю оборонную систему империи. Американцы не смогут скопировать твой «РАДАН», их шпионы просто сломают зубы о твою импульсно-фазовую логику. Это суверенная советская цифра!

— Я именно так и планировал, Дмитрий Фёдорович, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. Мой криптонский разум фиксировал его микроэмоции: Устинов думал не о Берии, не о Маленкове и не о Хрущёве. Он думал о заводах, о технологическом превосходстве государства над Западом. Для него я стал главным промышленным козырем пятидесятых годов. — «РАДАН-1» — это закрытая экосистема. Она не подчиняется законам американской Булевой логики. Это оружие, которое нельзя украсть или подделать. Но оно требует полной изоляции от партийных функционеров, которые не знают разницы между транзистором и тракторным плугом.

Устинов коротко хмыкнул, и на его жестком лице впервые за весь день проступило подобие одобрения.

— Партийные функционеры... — негромко повторил он, покосившись на Серго. — В ЦК сейчас многие любят лозунги, но лозунги не сбивают бомбардировщики. Хорошо. Моё министерство даёт Литерной Лаборатории №1 высший приоритет. Все поставки кремния, платины и германия с Урала идут под литерой «А-1» без задержек на таможне и в главках. Лебедев!

Академик Лебедев мгновенно вытянул руки по швам:

— Я здесь, Дмитрий Фёдорович!

— Ваше КБ в ИТМиВТ полностью переходит на обслуживание проекта Петрова.

Когда правительственные «ЗИСы» с глухим ревом моторов покинули территорию КБ-1, а охрана ПВО сняла оцепление со двора, я вернулся в свой кабинет.

За окном стремительно сгущались подмосковные сумерки, окрашивая глухую стену соседнего цеха в темно-бордовый цвет. Я сел под зеленую латунную лампу и открыл сейф со свинцовой прослойкой.

До двенадцатого июня — официального демонстрационного пуска ракет с интеграцией «РАДАН-1» — оставалась ровно неделя. Хрущёв и Маленков уже вели тайные переговоры с генералами армии, готовя июньский заговор против Лаврентия Берии. Но сегодня я вбил первый мощный клиновидный штырь в их оборонные расклады.

Дмитрий Устинов и Генеральный штаб увидели троичную машину в действии. Они поняли, что Литерная Лаборатория №1 дает им стопроцентную гарантию неприкосновенности неба Москвы. Армия — это циничный и прагматичный зверь, живущий по законам джунглей эффективности. Маршалы Жуков и Булганин не позволят партийным интриганам из ЦК ликвидировать или реформировать КБ-1, если от моих полупроводников напрямую зависит, превратится ли столица в атомный пепел при первом же налете американских «Миротворцев».

*

Горячий сухой ветер со стороны Раменского аэродрома гнал по бетонным плитам стартовой позиции мелкую, секущую лицо крошку высушенной глины. Пыль забивалась под воротники, скрипела на зубах и ложилась тонким палевым слоем на брезентовые чехлы пусковых столов. Десятый отдельный корпус ПВО особого назначения разворачивал свои порядки сонной, но страшной в своей массе силой.

На часах было четыре часа утра одиннадцатого июня. До назначенного Спецкомитетом времени теста оставалось чуть более суток.

Я стоял на крыше полузаглубленного бункера радиолокационной станции Б-200. Под моими ногами, скрытые под тремя метрами фортификационного бетона и слоем гидроизоляции, гудели мощные жидкостные трансформаторы, питавшие фазированную антенную решётку. Огромный стальной щит локатора, напоминавший скошенную стену доисторического форта, смотрел в блеклое предрассветное небо, где уже гасли последние северные звёзды.

Суперслух пассивно вычленял из утреннего шума полигона сотни характерных звуков: звяканье заправочных шлангов, натужный