Я - Красный сын - Николай Миронов

Кремле потерял свою военную опору. Военные не пойдут на переворот против отца, пока их ядерный щит и ПВО зависят от наших поставок. Но эта стабильность иллюзорна. Хрущёв — опасный и изворотливый человек. Он будет искать другие пути.

Я откинулся на спинку кресла, барабаня пальцами по столу. Исторический таймлайн, который я помнил до мельчайших деталей, трещал по швам. Двадцать шестое июня — день планируемого ареста Лаврентия Берии — стремительно приближалось, но расклад сил изменился коренным образом. Троичный код «РАДАН-1» стал той самой невидимой силой, которая, вероятно переписала будущее целой империи.

— Пусть ищет, — равнодушно отозвался я. — Его возможности ограничены ресурсами. У него нет технологий, способных конкурировать с ОГИВТА. А без скорости обработки данных любая его интрига — это просто сотрясение воздуха на заседаниях Президиума.

Разве что, он использует свой козырь… Но что он сможет против меня?

*

Государственная дача в Усово тонула в глухом, сыром сумраке подмосковной ночи. Тяжёлые сосновые ветви низко склонялись над глухим забором, заваленным прелой прошлогодней хвоёй, отсекая территорию от внешнего мира лучше любого военизированного оцепления. В доме было тихо. Охрана из девятнадцатого отдела МГБ, обычно сновавшая по дорожкам, сегодня словно растворилась в тумане.

Никита Сергеевич Хрущёв сидел в глубине своего кабинета, не зажигая настольной лампы. Единственным источником света было тусклое, сероватое зарево ночного неба, пробивавшееся сквозь неплотно зашторенное окно. На полированном столе из карельской берёзы сиротела наполовину пустая бутылка коньяка «Энисели» и гранёный лафитник.

Хрущёв тяжело дышал, его пухлые пальцы судорожно мяли край батистового платка. После одиннадцатого июня, когда на Раменском полигоне ракеты В-300 без единого промаха разнесли три Ту-4 под сплошными помехами, его политическая жизнь превратилась в пепел. Маршалы Генерального штаба, ещё неделю назад осторожно кивавшие ему на тайных встречах, теперь демонстративно не отвечали на звонки по «вертушке». Жуков, Булганин, Василевский — вся армейская верхушка намертво связала себя со Специальным комитетом Берии. Троичный «РАДАН-1» этого проклятого лаборанта Петрова стал железным поводком, который Лаврентий Павлович накинул на шею армии. Завтра, тринадцатого июня, на Пленуме ЦК должно было состояться официальное перераспределение министерских портфелей. По сути — бескровная коронация Берии, который забирал под свой контроль весь силовой и промышленный блок империи. А Хрущёву оставалась лишь почётная пенсия в лучшем случае. В худшем — расстрельный подвал в Сухановке.

— Ну что ты мечешься, Никита? — раздался из угла кабинета тихий, невероятно глубокий голос, от которого по спине Хрущёва пробежал ледяной озноб. — Суета — это признак недолговечности. Ты рассуждаешь как смертный, который боится потерять свои жалкие десять лет у корыта власти.

Хрущёв вздрогнул и торопливо потянулся к бутылке, но его рука задрожала, звякнув горлышком о край лафитника.

В углу кабинета, прямо на кожаном диване, сидел человек, чьё присутствие здесь не зафиксировал ни один пост охраны на въезде. Его звали Мирон Алексеевич Громов.

Он появился в Москве незадолго до конца войны, словно соткавшись из самого номенклатурного тумана. Официально — консультант по особым вопросам при аппарате ЦК, человек с абсолютно чистой, словно выскобленной бритвой анкетой, где до 1940 года зияла абсолютная, звенящая пустота. Лаврентий Берия трижды отправлял запросы в центральный архив МГБ, пытаясь выяснить, откуда взялась эта монументальная фигура, но даже его всевидящее ведомство ломало зубы о глухую стену молчания. Громов был тенью, стоявшей за спиной Хрущёва. Козырем, который Никита Сергеевич держал в рукаве, панически боясь всемогущего куратора Спецкомитета.

Мирон Алексеевич был одет в безупречно скроенный двубортный костюм из дорогой английской шерсти, темно-серый, почти черный. Его плотное, коренастое телосложение дышало какой-то первобытной, пугающей силой. Короткая, аккуратно подстриженная темная борода скрывала тяжелую челюсть. Его глаза — бездонные, холодные и абсолютно пустые — смотрели на Хрущёва так, словно тот был мелким, быстротечным насекомым.

Вандал Сэвидж — имя, которое этот человек не произносил уже очень давно — сменил сотни масок за пятьдесят тысяч лет своего земного пути. Он строил Вавилон, пил вино с цезарями, направлял руку Наполеона и лично выстраивал архитектуру обеих мировых войн. Он кропотливо, век за веком, лепил человеческую цивилизацию, как скульптор лепит глину, направляя её через кровь, голод и железо к одной ему известной цели.

— Вы не понимаете... — просипел Хрущёв, вытирая пот со лба. — Берия забирает всё. Жуков у него в кармане. Завтра на Пленуме они объявят о создании Высшего Совета Обороны. Меня просто спишут! Вы обещали, что армия поддержат нас, Мирон Алексеевич!

— Армия поддерживает тех, кто даёт им силу, Никита, — Громов медленно поднялся с дивана. Его шаги по паркету были абсолютно бесшумными, лишенными веса, но Хрущёву казалось, что под этими подошвами прогибаются плиты перекрытий. — Этот мальчик, Петров, слишком ускорил исторический процесс. Троичный вычислитель, планарные транзисторы... Человечество должно было прийти к этому через сорок лет. Постепенно. Через кризисы, локальные войны и методичное выгорание поколений. Он нарушил мой баланс. Если Берия получит абсолютную власть в Москве, а его радары закроют небо над Евразией, эволюция человечества пойдет по ложному, технократическому пути. А я этого не допущу.

Громов подошел к окну, заложив руки за спину. Его широкий силуэт казался высеченным из базальта.

— Но что мы можем сделать? — Хрущёв поднял на него полные отчаяния глаза. — У нас нет сил против его ПВО! Наш заговор раскрыт!

— Твой заговор — это детская возня в песочнице, Никита, — Громов даже не повернул головы. — Но у моих партнеров за океаном есть противовес. Он решит все наши проблемы.

Хрущёв недоуменно нахмурился, силясь понять скрытый смысл слов своего советника. Он знал лишь одно: американцы — враги, Берия — конкурент.

— Противовес? — Хрущёв сглотнул, его лицо стало землистым. — Но это же война! Настоящая война с Америкой!

— Это будет не война, Никита. Это будет божественное вмешательство, — Громов обернулся, и на его жестком лице проступила ледяная, зловещая улыбка кукловода. — Завтра, во время триумфального доклада Берии в Свердловском зале Кремля, небо над Москвой расколется. «Небесный Страж» прилетит, чтобы уничтожить то, что американцы называют «Красным Демоном». И они посылают свою послушную куклу, чтобы выжечь заразу в самом зародыше.

Громов не знал, кто именно этот Кал-Эл. Он не подозревал, что скромный лаборант Петров из КБ-1 и есть тот самый выживший со звезд. Для бессмертного лидера «Кал-Эл» был лишь абстрактной угрозой, аномалией, которую американская паранойя сочла сердцем советской военной машины. Но Громову было плевать на детали. Главное — направить