Блич: Целитель - Xiaochun Bai

предплечье, обёрнутое остатками голубого пламени. Удар пришлся вскользь, но силы было достаточно, чтобы отбросить его в сторону, наступить на ногу, которая чуть не подкосилась от боли. Кость не сломалась, но он почувствовал, как по ней прошла трещина — не физическая, а энергетическая, удар по самой его духовной структуре.

Так начался новый виток боя.

Исчезла та нереальная, почти магическая картина, где один парил между ударами, а другой крушил всё вокруг. Теперь это была грубая, жестокая, «человечная» схватка на выживание. Два тела, сцепившиеся в тесном пространстве, где каждый сантиметр, каждое мгновение решало исход.

Масато перестал танцевать. Он выживал. Он больше не скользил между кометами — он находился в самом их эпицентре. Его движения стали короче, резче, грязнее. Он использовал локти, колени, плечи, чтобы создавать себе пространство. Он принимал удары, которые не мог избежать, подставляя наименее уязвимые части тела, гася их силу через минимальные, едва заметные смещения, через мгновенное напряжение мышц. Голубое пламя Хоко теперь не столько атаковало или лечило, сколько работало как амортизатор, поглощая и рассеивая чудовищную энергию ударов Кенпачи.

Он пропустил удар в плечо — то самое, уже израненное. Боль была ослепительной, но он успел смягчить её, подавшись назад вместе с движением клинка. Он пропустил удар в бедро — и почувствовал, как пламя на нём вспыхнуло и погасло, пытаясь восстановить разорванные ткани. Дыхание его стало хриплым, горло пересохло окончательно. Он чувствовал вкус крови — своей крови — на языке.

Но он держался. Он не падал. Он не отступал. Он стоял в этом аду, принимая на себя всю ярость Зараки, и отвечал не изящными фехтовальными приёмами, а грубой, инстинктивной борьбой. Его клинок, Хоко, теперь использовался не для атак, а для коротких, отвлекающих тычков, для отведения смертоносных ударов, для того, чтобы цепляться за неровности на лезвии Кенпачи и хоть на мгновение выводить его из равновесия.

Кенпачи заметил это изменение. Его ухмылка, на мгновение пропавшая, вернулась на лицо, но теперь в ней было нечто новое. Не просто азарт, а почти что… признательность. Глубокое, животное удовлетворение.

Он отступил на шаг, давая им обоим передышку в несколько секунд. Его грудь вздымалась, но его глаза сияли.

— Вот так! — его голос прорвался сквозь писк в ушах Масато, низкий и полный одобрения. — Так гораздо лучше! Ближе! Настоящее!

Для него это был не просто бой. Это было причащение. И то, что его противник, наконец, опустился до его уровня, до уровня грубой, примитивной силы и выносливости, было высшей формой комплимента. Он не хотел побеждать тактику или магию. Он хотел сломать волю. И теперь, глядя на измождённое, истекающее кровью, но всё ещё стоящее перед ним существо, он видел, что эта воля достойна того, чтобы её сломать.

Короткая передышка, длиной в два вздоха, закончилась так же внезапно, как и началась. Воздух, едва успевший немного очиститься от пыли, снова сгустился, наполняясь свинцовой тяжестью готовящегося удара. Кенпачи стоял, его плечи были расслаблены, но каждый мускул на его торсе был подобно натянутому тросу, готовому сорваться. В его единственном глазу плясали отсветы того, что он только что увидел — агонию, принятую в упор, волю, не сломленную, но вывернутую наизнанку, до самых примитивных инстинктов. И это зрелище было для него слаще меда.

Масато чувствовал его взгляд на себе, тяжелый, как прикосновение. Он стоял, едва не падая, опираясь на Хоко. Дерево рукояти было липким от смеси пота и крови. Каждая клетка его тела кричала от боли и истощения. Дыхание было хриплым, прерывистым; он ловил ртом воздух, но его, казалось, все не хватало. Голова была пустой и тяжелой одновременно, а в ушах все так же стоял тот самый высокочастотный писк, заглушавший все остальные звуки.

Он больше не пытался заставить Глаза Истины работать. Он смирился с их предательством. Теперь он полагался только на оставшиеся силы и на ту животную часть себя, которую годами, десятилетиями, столетиями пытался загнать вглубь, под маску спокойного целителя. Ту часть, которую в нем взрастила Унохана.

Кенпачи атаковал. На этот раз его движение было обманчиво простым — прямой, мощный удар в грудь, похожий на удар тараном. Но за простотой скрывалась чудовищная скорость. Его меч, казалось, даже не рассекал воздух, а просто мгновенно возникал в новой точке пространства, уже в сантиметрах от цели.

Расчет, анализ, предвидение — все это было бесполезно. Оставалось только чувство.

И тело Масато среагировало.

Но это была не та плавная, экономичная работа мышц, к которой он привык. Это было не парирование и не уклон. Это был резкий, почти судорожный бросок всего тела вперёд, навстречу удару. Его левая рука, до этого безвольно висевшая вдоль тела, вдруг взметнулась вверх. Движение было неестественно быстрым, порывистым, лишенным всякой грации. Мышцы на его руке вздулись, напряглись до дрожи, и на мгновение сквозь разорванный рукав хаори можно было увидеть, как они двигаются не плавными тягами, а отдельными, рваными волнами, словно под кожей извивалось что-то живое, пытающееся вырваться наружу.

Его ладонь, открытая, со слегка согнутыми, напряженными пальцами, встретила плоскую сторону лезвия не блоком, а ударом. Не отталкивая, а отшибая.

Голубое пламя Хоко, обычно струящееся ровным потоком, на этот раз вспыхнуло вокруг его руки яростно, почти истерично. Оно не горело — оно рвалось наружу короткими, рваными всполохами, цвет его на мгновение стал почти белым, ослепительным и болезненным для глаз. Пламя не обволакивало клинок, а яростно атаковало его, впиваясь в сталь с шипением, напоминающим змеиное.

Звук столкновения был не глухим ударом, а резким, сухим хлопком, как будто лопнула толстая кожаная плеть. Клинок Зараки, несший в себе всю мощь Кенпачи, был отброшен в сторону. Не сильно, всего на несколько сантиметров, но этого хватило. Лезвие прошло мимо груди Масато, лишь распоров ему уже изорванный хаори и оставив на коже тонкую, длинную царапину.

На лице Кенпачи на мгновение мелькнуло удивление, которое тут же сменилось ещё более жадным, восторженным интересом. Он почувствовал не просто силу в этом отбиве. Он почувствовал нечто иное. Что-то дикое, неконтролируемое, чужеродное изящной технике шинигами.

Но момент длился меньше секунды.

Масато, отбросив клинок, тут же отпрянул назад. Его собственное движение, столь резкое и неестественное, казалось, напугало его самого. Он сделал шаг, пошатнулся, и его рука, только что бывшая орудием невероятной скорости и силы, дрогнула и опустилась. Напряжение с мышц спало, оставив после себя лишь