Блич: Целитель - Xiaochun Bai

«Он не остановится. Он будет продолжать, пока я не рухну. Пока от меня не останется ничего.» Это было не философское умозаключение, а простая, жестокая констатация факта. И он понимал, что его изящные техники, его точные расчёты и его целительное пламя бессильны перед этой безудержной, радостной яростью. Ему нужно было что-то другое. Что-то, что могло бы уровнять их шансы, пусть даже ценой его самого.

Тяжелое, хриплое дыхание Масато было единственным звуком, который он слышал ясно, помимо бешеного стука собственного сердца. Оно отдавалось в его ушах глухим, ритмичным гулом, заглушая отдаленные шумы разрушенного города. Каждый вдох обжигал горло, каждый выдох был короче предыдущего. Он стоял, слегка раскачиваясь, опираясь на Хоко, воткнутый в землю для поддержки. Лезвие меча входило в потрескавшийся грунт почти беззвучно, лишь с легким шелестом осыпающейся пыли.

Его тело было живой картой боли. Рана на плече пульсировала тупым, горячим огнем. Порез на боку ныл при малейшем движении, напоминая о том, что сталь прошла опасно близко к внутренним органам. Разрез на бедре жегся, как будто его посыпали раскаленным пеплом. Голубое пламя Хоко клубилось вокруг этих ран, но его сияние стало тусклым, неровным. Оно больше походило на дым от угасающего костра, чем на животворящий свет феникса. Оно затягивало повреждения, но медленно, мучительно медленно, будто сама духовная энергия Масато была отравлена грубым, чужеродным реяцу Кенпачи.

Он смотрел на капитана сквозь пелену усталости и боли. Кенпачи не нападал уже несколько секунд. Он просто стоял, его могучая грудь также вздымалась, но от возбуждения, а не от изнеможения. Его ухмылка не сходила с лица. Он наслаждался зрелищем. Он видел, как его противник медленно тонет в собственной крови и усталости, но при этом продолжает сражаться, всё ещё держится, и это зрелище было для него слаще любой победы.

— Что, целитель? — Кенпачи провел языком по губам, словно пробуя на вкус воздух, насыщенный запахом крови. — Уже кончаются фокусы? А я только разогрелся.

Масато молчал. Он пытался сглотнуть, но во рту не было ни капли слюны, только пыль и медь. Он чувствовал, как подошвы его сапог прилипают к застывшим пятнам его же крови на камнях. Он видел, как Глаза Истины рисуют перед ним новые траектории, но они были блеклыми, расплывчатыми, как старые чернила на мокрой бумаге. Он больше не доверял им. Он полагался на мышечную память, на инстинкты, на остатки сил.

«Держать дистанцию. Не подпускать этого монстра слишком близко. Он сильнее меня в ближнем бою…»

И в этот момент Кенпачи исчез.

Это не было тем стремительным, линейным рывком, к которому Масато начал привыкать. Это был резкий, почти телепортирующий боковой сдвиг. Одна секунда — он был прямо перед ним, ухмыляясь. Следующая — он уже в трех метрах слева, его тело было развернуто боком, как у копьеметателя.

Глаза Истины зафиксировали движение. Но они зафиксировали его с опозданием, словно его мозг обрабатывал информацию сквозь густой сироп. Предупреждение поступило, но слишком поздно.

«Слева! Уклон!»

Мысль была ясной, отчаянной. Но его тело, измученное, перегруженное болью, отреагировало с задержкой в долю секунды. Он попытался отпрыгнуть вправо, оттолкнувшись от земли.

Но Кенпачи был уже там.

Его удар не был рубящим или колющим. Это был сокрушительный, горизонтальный взмах, удар, рассчитанный не на разрезание, а на дробление. Плоская сторона лезвия, вся его необъятная масса, умноженная на чудовищную скорость, обрушилась на Масато.

Удар пришелся в грудную клетку.

Звук был ужасающим. Это был не звон стали и не хруст кости. Это был глухой, тяжелый удар, как будто по полому бревну ударили кузнечным молотом. Воздух с громким хлопком вырвался из легких Масато, и он услышал, как с треском ломается камень под его ногами. Плита, на которой он стоял, рассыпалась в мелкий щебень, не выдержав силы, передавшейся через его тело.

Голубое пламя Хоко, пытавшееся сформировать защитный барьер, рассыпалось в сверкающую россыпь искр, словно разбитое стекло. Оно не погасло, но его отбросило, и на мгновение Масато остался совершенно беззащитным, окутанный лишь клубами поднятой пыли.

Он не крикнул. У него не было на это воздуха. Он просто полетел назад, как тряпичная кукла, брошенная рукой великана. Его тело, беспомощное и невесомое, пронеслось по воздуху несколько метров, перевернулось через голову и с оглушительным грохотом врезалось в груду обломков разрушенной стены. Кирпичи и камни посыпались на него, накрывая его тело мелкой, удушающей пылью.

Наступила тишина. Прерываемая лишь легким позвякиванием оседающих камешков и тяжелым, ровным дыханием Кенпачи.

Затем, в груде обломков, что-то шевельнулось.

Медленно, плавно, с леденящим спокойствием, Масато поднялся. Он не делал резких движений. Он просто встал, как поднимается вода, отряхивая с себя осколки кирпича и пласты засохшей грязи. Его движения были выверенными, контролируемыми, но в них не было прежней легкости. Каждое действие давалось ему с видимым усилием.

Он стоял, слегка согнувшись, одна рука прижимала к груди. Лицо его было бледным, как полотно, по нему струились тонкие ручейки крови из свежих ссадин на лбу и щеке. Его глаза, те самые Глаза Истины, все еще горели оранжевым, но теперь этот свет был тяжелым, густым, как расплавленный металл. В них не было паники. Не было страха. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость и холодная, безразличная ярость.

Он перевел взгляд на Кенпачи. Его дыхание стало глубже. Не ровнее — глубже. Каждый вдох был медленным, протяжным, будто он втягивал в себя не просто воздух, а саму боль, всю ярость, всю безысходность своего положения. Он выдыхал, и пар из его рта поднимался гулым облаком в холодном воздухе.

Впервые за весь бой он выглядел не как неуязвимый тактик, не как воплощение точности. Он выглядел как человек. Избитый, истекающий кровью, стоящий на грани, но все еще не сломленный. Среди двух монстров — одного, сияющего радостью разрушения, и другого, пылающего холодным пламенем предвидения, — он вдруг стал самым человечным. И от этого его фигура, вырисовывающаяся в клубах пыли, казалась одновременно и хрупкой, и бесконечно опасной.

Боль в груди была живым, дышащим существом, поселившимся внутри него. Каждый вдох отдавался острым, пронзительным спазмом, заставляя мышцы пресса непроизвольно сжиматься. Масато стоял, всё так же слегка согнувшись, и чувствовал, как по его спине, под мокрым от пота и крови хаори,