Блич: Целитель - Xiaochun Bai

ноющую, гудящую боль и странное ощущение пустоты, будто из него на мгновение вырвалось что-то важное. Рваные вспышки пламя утихли, сменившись привычным, тусклым голубым свечением, которое тут же устремилось к новой царапине на его груди.

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свою дрожащую руку с выражением, в котором смешались боль, усталость и… страх. Не страх перед Кенпачи. А страх перед тем, что таилось в нем самом.

«Что это было?..» — пронеслось в его голове, ясно и холодно. Это был не его удар. Не его движение. Это было что-то другое. Что-то, что жило глубоко внутри и только что на мгновение показало свою силу.

Кенпачи не атаковал сразу. Он медленно опустил свой клинок, его ухмылка стала задумчивой, изучающей.

— Интересно… — протянул он, и в его голосе снова зазвучали нотки любопытства. — Очень интересно…

Тишина, последовавшая за тем странным, звериным движением Масато, была густой и тяжёлой, как смола. Она висела в воздухе, приглушая даже вечный писк в его ушах. Кенпачи не сводил с него своего единственного глаза, и в его взгляде теперь читалось не просто любопытство, а нечто более глубокое, почти одержимость. Он учуял новую грань в своём противнике, скрытый пласт, и жаждал раскопать его, какой бы ценой это ни обошлось.

Масато стоял, всё так же опираясь на меч. Его рука, та самая, что на мгновение обрела нечеловеческую скорость, теперь висела плетью, онемевшая и чужая. Внутри него всё кричало. Кричали мышцы, кричали разорванные связки, кричала истощённая духовная энергия. Но громче всех кричал инстинктивный, животный страх перед тем, что он только что проявил.

«Нельзя… нельзя отпускать это. Держать… контроль.»

Он зажмурился, пытаясь загнать обратно эту дикую, рвущуюся наружу сущность. Ему нужно было вернуть ясность. Ему нужно было видеть. Отчаянным, последним усилием воли он снова сфокусировался на своих Глазах Истины. Он впихнул в них всю свою оставшуюся силу, всю свою боль, всю свою ярость, требуя ответа.

И они вспыхнули.

Но это был не свет ясности. Это был свет агонии.

Мир перед ним не прояснился — он рассыпался. Оранжево-золотые траектории, когда-то бывшие тонкими нитями судьбы, теперь превратились в огненные разломы, в трещины, раскалывающие реальность. Они зияли, как раны, из них лился не свет, а боль. Он видел не будущее, а хаос. Хаос из боли, шума и перегрузки. Его предвидение, его величайший дар, окончательно рухнуло под собственной тяжестью, не выдержав давления чудовищной силы Кенпачи и внутреннего смятения самого Масато.

Сквозь этот горящий, дёргающийся хаос он увидел, как Кенпачи снова пошёл на него. Не рывком. Не прыжком. Медленно, неумолимо, шаг за шагом. Каждый его шаг был тяжёлым и мерным, как удар молота по наковальне судьбы. Он приближался, и казалось, что трещины в мире расступаются перед ним, не в силах его удержать.

— Ослабел? — голос Кенпачи прозвучал почти ласково, но в этой ласковости была леденящая душу уверенность палача. Он поднял меч, лезвие замерло в воздухе, готовое обрушиться для последнего, решающего удара.

И в этот момент, когда казалось, что всё кончено, Масато пошевелил губами.

Он не сказал команду освобождения. Он не стал призывать своё шикай. Вместо этого из его пересохшего горла вырвался шёпот. Тихий, но наполненный такой концентрацией духовной силы, что воздух вокруг него задрожал.

— «Вершина помутнения, просочившаяся наружу…»

Это были не его слова. Это были древние, ритуальные слова, полные тёмной мощи. С каждым слогом пространство вокруг Кенпачи начинало темнеть, сгущаться, как будто сама реальность сворачивалась в узел.

— «Сосуд, наполненный безумием. Вскипающая, отрицающая, немеющая, мерцающая, сдавливающая дремота…»

Кенпачи остановился, его глаз расширился от удивления. Он почувствовал, как невидимые тиски сжимают его со всех сторон. Воздух стал тягучим, как смола.

— «Стальная ползающая принцесса. Безумная дезинтегрирующая кукла…»

Тени сомкнулись. Из ничего, из самых глубин духовного давления, возникли очертания. Огромные, чёрные, отполированные до зеркального блеска стены. Они сформировались в мгновение ока, сомкнувшись над Кенпачи с оглушительным, беззвучным грохотом, который отозвался в костях у всех присутствующих.

— «Объединяйся! Противодействуй! Наполни землю бессилием, которое знаешь лишь ты!»

Последние слова прозвучали как приговор. На месте, где только что стоял Кенпачи Зараки, теперь возвышался идеальный чёрный куб. Хадо № 90. Курохитсуги. «Чёрный Гроб».

Внутри куба, в абсолютной, беззвучной темноте, десятки, сотни духовных копий из чистой энергии реяцу должны были вонзаться в тело пленника, пронзая его снова и снова, искажая само пространство-время вокруг него.

Масато стоял на коленях, его грудь тяжело вздымалась. Использование заклинания такого уровня выжгло из него последние силы. Но он не упал. Медленно, с видимым усилием, он поднялся на ноги. Его движения были уже другими. В них не было прежней усталости, прежней боли. Была лишь ледяная, безразличная ясность.

Он отряхнул рукав своего хаори, смахнув с него пыль и осколки щебня. Жест был неестественно спокойным, почти бытовым, и оттого — пугающим. Он поднял голову, и его взгляд, теперь лишённый оранжевого свечения, был холодным и пустым, как поверхность озера в безветренную ночь.

— Я проверил предел своего тела, — произнёс он тихо, но его голос был отчётливо слышен в наступившей тишине. В нём не было ни злобы, ни торжества. Только констатация факта. — Пора заканчивать игры и использовать настоящее оружие.

Он раскрыл то, что скрывал всё это время. Вся эта яростная, кровавая схватка, всё это избиение на грани жизни и смерти… для него это было не более чем проверкой. Любопытством. Тестом на выносливость после долгих лет изнурительных тренировок под началом Уноханы. И теперь, удовлетворив своё любопытство, он был готов перейти к настоящему делу.

В его руке Хоко дрогнул, и по лезвию пробежала слабая голубая искра. Он готовился высвободить шикай.

Но в этот момент чёрный куб дрогнул.

Сначала это была едва заметная вибрация. Затем на его идеально гладкой поверхности появилась тонкая, как волос, трещина. Она побежала вверх, разветвляясь, как молния. Изнутри куба донёсся приглушённый, но яростный рёв. Рёв не боли, а чистой, ничем не сдерживаемой ярости.

С треском, похожим на раскалывание горы, куб разлетелся на тысячи острых осколков чёрного света, которые тут же испарились в воздухе. На его месте стоял Кенпачи. Его одежда была слегка порвана, на его теле виднелись десятки свежих, неглубоких порезов — следы духовных копий. Но в его глазах горел такой огонь, такой неукротимый азарт, что казалось, он готов был разрушить весь