Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Он вырвался. И теперь он знал, что самое интересное только начинается.

Глава 45. Против чудовища

Тишина, наступившая после разлома куба, была неполной и обманчивой. Она была густой, как тяжёлый войлок, пронизанным звоном в ушах и давящим гулом, исходящим не из воздуха, а из самого пространства. Улица Сейрейтей, некогда вымощенная гладким серым камнем и обрамлённая стройными зданиями из тёмного дерева и белой штукатурки, перестала существовать. На её месте зияла свежая рана, чаша разрушения диаметром в сотню шагов.

Пыль, поднятая столкновением, ещё не успела осесть. Она клубилась в медленных, ленивых вихрях, подсвеченная косыми лучами заходящего где-то за осколками крыш солнца. Миллиарды мельчайших частиц штукатурки, древесной крошки, растёртого в порошок камня танцевали в жёлтом свете, создавая плотную, почти осязаемую пелену. Воздух пах не просто пылью, а именно разрушением — сухим известняком, опалённой древесиной и чем-то резким, металлическим, что было похоже на запах молнии, ударившей в землю.

В центре этого хаоса, в неглубокой воронке, выбитой его же телом, стоял Масато Шинджи. Он дышал ровно, но с усилием, как человек, только что вынырнувший из ледяной воды. Каждый вдох был глубоким и осознанным, грудная клетка расширялась под порванной тканью серого хаори, обнажая испещрённую свежими ссадинами и уже затягивающимися царапинами кожу. Тёмный шнур с металлическими кольцами на поясе болтался свободно, одно из колец погнуто. Из разорванного рукава виднелась рука до локтя — пальцы были слегка согнуты, расслаблены, но на суставах белели костяшки, выдавая предельное напряжение.

Он не смотрел на Кенпачи. Его взгляд, серый и глубокий, был опущен на землю перед своими ногами, на трещину в камне, наполненную мелкой пылью. Казалось, он считал пылинки, изучал узор разлома, искал в хаосе осколков какую-то единственную, важную точку для опоры. С выбившейся из хвоста пряди каштановых волос скатилась капля пота, проложила блестящий путь по виску и скуле, смешалась с тонкой полоской запёкшейся крови у уголка рта. Ветерка не было, и пыль оседала на его плечи, на волосы, тонким слоем ложась на ресницы.

А Кенпачи стоял в двадцати шагах от него. Он не просто стоял — он давил на мир вокруг себя. Его духовное давление, реяцу, было не волной и не вихрем. Это была гравитация, искажающая реальность. Воздух вокруг капитана Одиннадцатого отряда дрожал, как раскалённый над углями. Пыль не решалась приближаться к нему, образуя вокруг его массивной фигуры чистую, пульсирующую сферу. Его капитанское хаори было покрыто слоем пыли и мелкими осколками, но он, казалось, не замечал этого. Его лицо расплылось в ухмылке такой искренней и неприкрытой радости, что это было почти неприлично. Глаза, единственный глаз и глазная повязка, смотрели на Масато не как на противника, а как на долгожданный, редкий подарок. Он перехватил свой огромный, зазубренный меч, из одной руки в другую, и при этом лязг стали о ладонь прозвучал на удивление громко в приглушённом пылью пространстве.

Масато поднял голову. Движение было медленным, плавным, будто преодолевающим огромное сопротивление. Его взгляд скользнул по разрушенной улице, по обломкам, по клубящейся пыли, и наконец остановился на фигуре Кенпачи Зараки. В серых глазах не было ни страха, ни гнева, ни даже привычной глубины задумчивости. Было пустое, выжженное докрасна спокойствие. Спокойствие врача, который понимает, что ампутация неизбежна, и теперь нужно лишь выбрать точность разреза.

Он разжал пальцы правой руки, которая всё это время лежала на эфесе его меча, Хоко. Теперь он взялся за рукоять обеими руками. Пальцы левой руки легли поверх пальцев правой, сомкнулись в чёткий, отработанный замок. Кожа на костяшках побелела ещё сильнее.

Он сделал ещё один вдох. На этот раз звук был другим — не просто втягиванием воздуха в лёгкие. Это был протяжный, шипящий звук, будто весь окружающий мир, вся эта пыль, весь сжатый воздух в зоне давления Кенпачи, втягивался в одну точку — в его грудь. Его плечи расправились, позвоночник выпрямился, будто с него сняли невидимый груз. Он перестал быть человеком в воронке; он стал осью, стержнем, вокруг которого начал закручиваться мир.

Его голос был тихим, без намёка на силу или пафос, почти бытовым, каким можно попросить передать соль. Но в абсолютной тишине разрушенной улицы каждое слово прозвучало с резонансом колокола.

— Воспари и зажгись, Хоко.

Сначала ничего не произошло. Прошла одна секунда, другая. Кенпачи перестал ухмыляться, его единственный глаз сузился, наблюдая. Пыль продолжала свой медленный танец.

А потом свет появился не снаружи, а изнутри. Из-под кожи Масато, из пор, из-под ногтей, из уголков его глаз и из полуоткрытого рта — хлынул свет. Но это не был ослепительный, режущий взгляд луч. Это было мягкое, глубокое, густое свечение цвета полярного сияния, оттенка незамутнённого горного льда, пронизанного голубизной самого глубокого неба перед рассветом. Оно не слепило — оно заполняло. Оно лилось из него, как вода из переполненного сосуда, медленно, неотвратимо.

Свет сконцентрировался у его спины. Он заклубился, сгустился, обрёл форму. И из этого светящегося облака, с тихим, похожим на шёлковый разрыв звуком, вырвались крылья. Они были огромными, раскинувшимися на добрых пять метров в каждую сторону. Это не были крылья птицы, сделанные из перьев. Они были выкованы из того же голубого света, но свет этот застыл, приобрёл плотность и структуру. Каждое «перо» было длинным, заострённым клинком из сияющего стекла, тысячами таких клинков сложенных в идеальную, аэродинамическую форму. Эти стеклянные перья-лезвия дрожали, вибрировали от невероятного внутреннего напряжения, издавая едва уловимый высокочастотный звон, похожий на звон хрустального бокала, по которому ударили тонкой палочкой. Свет от них был не ровным, а пульсирующим, будто по жилам из светящейся голубой плазмы бежали удары гигантского сердца.

Одновременно с этим его ноги ниже колен охватило то же голубое сияние. Брюки и обмотки растворились, не сгорели, а будто были поглощённы энергией. На их месте появились мощные, изогнутые лапы, покрытые не перьями, а мелкими, плотно прилегающими друг к другу чешуйками того же сияющего голубого оттенка. Когти, выросшие из пальцев ног, были длиной в добрых пол-аршина, кривыми, острыми как бритвы и отполированными до зеркального блеска самим светом, их породившим. Когда Масато слегка перенёс вес тела, эти когти впились в раскалённый битвой камень под ногами не со скрежетом, а с тихим, влажным шх-шх, будто раскалённый металл входил в масло. Камень не треснул — он просто расплавился в небольших, дымящихся точках вокруг каждого