Блич: Целитель - Xiaochun Bai

И он двинулся. Его тело, скованное давящим полем, отреагировало не на сознательную команду, а на чистый инстинкт выживания, направляемый видением Глаз. Он не полетел в сторону. Он упал вниз, поджав ноги-лапы. В тот же миг пространство, где он только что парил, взорвалось.

Кенпачи материализовался там, как призрак. Его меч, приведённый в движение всем телом, прочертил в воздухе дугу такой силы, что за ней остался не просто след, а временный разрыв — тёмную, дрожащую полосу, в которую на мгновение затянуло клубы пыли. Удар пришёлся в пустоту. Но инерция была такова, что Зараки, не касаясь земли, развернулся в воздухе, используя лишь мышцы корпуса, и его левая нога, обутая в сандалию, рванулась вниз, туда, куда падал Масато — удар каблуком, способный раскроить скалу.

Масато, всё ещё в падении, уже знал об этом. Его Глаза показали ему траекторию ноги, силу удара, точку контакта. Увернуться полностью было нельзя. Давящее поле реяцу Кенпачи, теперь сконцентрированное в эпицентре боя, сковывало его, как вязкая смола. Он сделал то, на что был способен. Его крылья, вместо того чтобы раскрыться для полёта, на мгновение сомкнулись перед ним, сложившись в плотный, многослойный щит из голубых стеклянных перьев.

Удар каблука пришёлся в этот щит.

Звук был оглушительным. Не звон, а глухой, сокрушительный КРУХ, как от удара кувалды по броне. Весь щит из перьев вздрогнул. Десятки, сотни стеклянных лезвий разлетелись на осколки, но они не просто рассыпались — они испарились, обратившись в туман голубой энергии от чистого силового воздействия. Ударная волна пробила щит и докатилась до Масато. Она ударила его в грудь, вышибив воздух из лёгких. Его отбросило в сторону, и он врезался в полуразрушенную стену ещё уцелевшего здания.

Кирпичи и штукатурка не смягчили удар. Его тело проломило стену насквозь, вывалившись в тёмное, пыльное помещение за ней. Он рухнул на пол, покрытый обломками и битым стеклом. Боль в груди была тупой, разлитой, будто его ударили огромным бревном. Ребра трещали, но не ломались — его усиленное тело и постоянная регенерация держали кости на месте, скрепляя их пламенем.

Он лежал на спине, в облаке поднятой им же пыли, и через дыру в стене видел кусок неба, затянутого дымом. Его Глаза всё ещё горели, сканируя окружающую тьму, предсказывая возможные атаки через стены. Уши гудели. Внутри, в самой глубине, голубое пламя его шикая снова дрогнуло. На этот раз сильнее. На левой руке, там, где рапира обычно формировалась из пламени, на мгновение проступили не голубые искры, а несколько тонких, чёрных, как смола, прожилок. Они исчезли, стоило ему сконцентрироваться. Но ощущение осталось — смутное, тревожное. Будто в его духовной печи, где горел чистый огонь феникса, кто-то подбросил кусок мокрого, гнилого дерева, и теперь пламя коптило и шипело, пытаясь его переварить или выплюнуть.

Снаружи, на улице, раздался тяжёлый, мерный стук. Шаги. Кенпачи не спеша шёл к дыре в стене. Каждый его шаг отдавался в земле глухим ударом, заставляя мелкие камешки на полу подпрыгивать.

— Эй, лекарь! — раздался его голос, грубый и весёлый. — Ты же не сломался от такого слабого удара? Вылезай! Вылезай давай, слышишь?! Бой только началось по-настоящему!

Масато заставил себя вдохнуть. Воздух был полон пыли, и он закашлялся, ощущая, как голубое пламя внутри него тут же устремляется к ушибленным лёгким, снимая отёк, залечивая микроразрывы. Он поднял руку перед лицом. Рапира из голубого пламени сформировалась в его пальцах с привычной быстротой, но… острие на секунду дрогнуло, потеряв идеальную форму, став чуть более зубчатым, диким. Он сжал пальцы, и пламя послушно выровнялось.

«Концентрация. Только концентрация. Всё остальное — потом.»

Он перекатился на бок, встал на одно колено, потом поднялся. Его крылья, повреждённые ударом, уже регенерировали, но теперь они светили чуть менее ярко, а их «перья» были не такими идеально ровными. Он шагнул вперёд, к пролому в стене. Пыль оседала на его порванный хаори, на кожу. Через разрыв он видел приближающуюся массивную фигуру Кенпачи, который остановился в десяти шагах от здания, с нетерпением переминаясь с ноги на ногу.

Это больше не была проверка сил. Это была проверка на прочность. Кенпачи искал не слабое место в обороне. Он искал тот предел, за которым «целитель» перестанет быть целителем и станет тем, кого действительно интересно убивать. И Масато чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоями тренировок, дисциплины и пламени, что-то тёмное и голодное начинало прислушиваться к этому зову.

Масато вышел из тени разрушенного здания, переступив через груду кирпичей, обрамляющих пролом в стене. Его шаг был твёрдым, но каждый контакт подошвы его когтистой лапы с землёй отдавался в его собственном теле странным эхом, будто он ступал не по камню, а по натянутой коже барабана. Воздух снаружи был не лучше — он всё ещё дрожал от остаточного давления реяцу Кенпачи, но теперь эта вибрация ощущалась не просто как внешнее воздействие. Она резонировала с чем-то внутри него. С чем-то, что не должно было резонировать.

Кенпачи, увидев его, широко ухмыльнулся. Он не атаковал сразу. Он стоял, опирая свой меч на плечо, и изучающе смотрел на Масато. Его единственный глаз скользил по фигуре лейтенанта, отмечая каждую деталь, каждый изъян.

— Ну что, полегчало? — прокричал он, и в его голосе звучала не насмешка, а неподдельное любопытство.

Масато не ответил. Он сконцентрировался на дыхании. Глубокий вдох, медленный выдох. С каждым циклом голубое пламя, окутывающее его, должно было становиться ровнее, послушнее. Так всегда и было. Пламя Хоко было частью его, продолжением его воли, инструментом, точным как хирургический скальпель.

Но сейчас оно не слушалось.

Начиналось с малого. Стоило ему сделать вдох и мысленно приказать пламени на правом предплечье сгуститься для дополнительной защиты, как отклик шёл с задержкой в полсекунды. Небольшой, почти незаметный разрыв между волей и воплощением. Пламя всё же сгущалось, но не в виде гладкой, плотной пластины, а клочковато, с неровными, рваными краями. Оно пульсировало, и в его глубине, среди чистого голубого сияния, на мгновение проскакивали и гасли всполохи другого цвета — тусклого, ядовито-бирюзового, с прожилками оранжевого, похожего на гнойный отблеск.

Его крылья, расправленные за спиной, были самым явным индикатором. Раньше они держались неподвижно, лишь слегка вибрируя от внутренней энергии. Теперь они колыхались. Это не было плавным движением, как от ветра. Это были мелкие, отрывистые подёргивания, будто под