Блич: Целитель - Xiaochun Bai

она поглощала. Поглощала страх первого голоса, перемалывала его в ничто. Поглощала яростный крик второго, приглушала его, превращая в далёкое эхо. Эта пустота была самым страшным. Потому что она не была страхом или болью. Она была концом всего этого. Обещанием покоя через небытие, через стирание. Обещанием, что больше не будет ни боли, ни борьбы, ни этого унизительного лежания в пыли.

Но что-то удерживало его от того, чтобы скатиться в эту пустоту. Что-то мелкое, настырное, раздражающее.

Образ. Не лицо. Не голос. Ощущение. Ощущение маленькой, тёплой ладони, доверчиво вложенной в его. Ощущение широко раскрытых, полных обожания глаз, смотрящих на него снизу вверх. «Масато-сан!» Ханатаро. Его ученик. Его младший брат по духу. Тот, для кого он был героем. Тот, кому он говорил: «Трус — это просто человек, который слишком любит жизнь».

Любит жизнь.

Масато Шинджи любил жизнь. Он боялся смерти, потому что любил жизнь. Каждую её мелочь. Тишину библиотеки 4-го отряда. Запах лекарственных трав. Тяжесть Коуки на плече. Усталую, но довольную улыбку исцелённого пациента. Глубокий, понимающий взгляд Уноханы. Даже эту боль, эту ярость, этот страх — всё это было частью жизни. Огромной, сложной, ужасающей, но его жизнью.

И он не мог позволить ей закончиться здесь. Не так. Не в позе жертвы, раздавленной чудовищем. Не в виде сломанной куклы, из которой вытекает какая-то ядовитая слизь.

«Если я не умру сегодня — это уже успех.»

Его собственный девиз, прошедший сквозь столетия. Ирония судьбы била его по лицу, как ладонь Кенпачи. Чтобы не умереть сегодня… возможно, придётся подойти к самой черте. К той черте, за которой, как он чувствовал, его ждала не смерть, а нечто иное. Нечто, во что его превращали против его воли.

Он сделал выбор. Не между жизнью и смертью. Между одной формой жизни и другой. Между контролем и освобождением. Между тем, кем он был, и тем, во что его хотели превратить.

Он перестал бороться с криком Хоко.

Он впустил его.

Энергия, копившаяся в нём, раздираемая противоречиями, вдруг обрела направление. Не наружу, для атаки. Вовнутрь. В самый центр, в ту самую пустоту. И из этой пустоты, в ответ, вырвалось не ничто, а пламя. Но не голубое. Не чистое. Оно было цвета расплавленного золота, смешанного с ржавым железом и копотью. Оно вырвалось не из его рук или спины, а изо рта, из глаз, из самой груди, одним коротким, сдавленным, беззвучным воплем.

Внешне это выглядело как взрыв. Не огненный шар, а резкая, сферическая волна духовной энергии, окрашенной в тот самый ядовито-бирюзовый и оранжевый цвет. Она ударила от его тела во все стороны.

Кенпачи, стоявший в двух шагах и наблюдавший с ленивым интересом, вдруг увидел, как пространство перед ним исказилось. Волна была не столько горячей, сколько тяжёлой и едкой. Она ударила в него не с разрушительной силой, а с неожиданным, отталкивающим импульсом. Он сделал шаг назад, не от боли, а от чистого удивления. Его сандалии проделали борозды в камне.

А Масато… двинулся.

Он не встал. Он оттолкнулся от земли руками и коленями, как раненый зверь, делающий последний рывок. Голубое пламя, всё ещё клубящееся вокруг него, собралось в точку между его лопаток — в основание тех самых крыльев, что теперь были похожи на обломки сияющих скелетов. И это пламя… взорвалось в обратном направлении. Крылья не расправились — они распались. Тысячи осколков стеклянных перьев взметнулись в воздух не как оружие, а как погребальный салют, как последний вздох умирающей птицы. Они взвились вверх, осыпаясь сверкающим дождём, который тут же гасился, сталкиваясь с тяжелой, грязной аурой битвы. Звук был не звонким, а скрежещущим, полным стона ломающегося металла и рвущихся духовных связей. Это был звук ломающегося шикая. Не деактивация — насильственный, болезненный слом.

И в центре этого распада, Масато Шинджи поднялся на ноги.

Он поднялся медленно, с нечеловеческим усилием. Казалось, каждый сантиметр вверх давался ему ценой невероятной боли. Сначала он встал на одно колено. Потом, упёршись ладонью о камень, поставил вторую ногу. Мышцы на его руках и спине напряглись до предела, обрисовавшись под кожей, покрытой синяками и потёками запёкшейся крови, смешанной с блестящим, липким «огненным гноем». Он выпрямил спину. Потом поднял голову.

Его глаза…

«Глаза Истины» вспыхнули. Но это был не тот управляемый, аналитический огонь. Это было ослепительное, яростное, почти слепящее сияние. Золотое, как расплавленное солнце, с оранжевыми всполохами по краям. В этом свете не было ничего от спокойного наблюдателя. Была только боль. Боль от видения слишком многого, слишком глубоко. Боль от того, что он видел не только траектории ударов Кенпачи, но и трещины в самом мире, разрывы в духовной ткани, и в самом центре этого хаоса — чёрное, холодное семя, пустившее корни в его собственной душе. И он видел, как из этого семени тянутся нити к далёкой, спокойной фигуре в очках, которая наблюдает и улыбается. «Айзен.»

Хоко в его голове не кричал больше. Он выл. Сплошной, непрерывный вой, в котором смешались ярость феникса, отчаяние целителя и чужеродный, паразитический голод того, что росло внутри. Этот вой был настолько громким, что заглушал все внешние звуки. Масато больше не слышал грохота обвалов, треска огня. Он слышал только этот внутренний адский хор, и сквозь него — одно-единственное, кристально ясное слово, отчеканенное его собственной волей.

Пора.

Он сделал шаг вперёд. Его нога, снова обычная человеческая нога, залитая кровью и пылью, ступила на наклонную поверхность кратера. Камень под ней проскрипел. Он не летел. Не порхал. Он шёл. Тяжёлым, неуклюжим, но неумолимым шагом человека, несущего на своих плечах неподъёмный груз.

Шаг. Ещё шаг.

Он вышел из углубления, на ровную, точнее, относительно ровную, часть разрушенной улицы. Он шёл на Кенпачи.

Кенпачи Зараки смотрел на это шествие, и его ухмылка преобразилась. Исчезла насмешка. Исчезло разочарование. Осталось только чистое, незамутнённое благоговение. Как у верующего, наконец-то узревшего лик своего божества. Его глаз сиял таким восторгом, что казалось, вот-вот выскочит из орбиты. Он видел не сломленного человека. Он видел рождение. Рождение того, что он искал. Настоящей угрозы. Настоящей боли. Настоящей битвы.

— Да… — прошептал он, и голос его дрожал от нетерпения. — Да, да, да…

Масато остановился в десяти шагах от него. Он был страшен. Его форма феникса исчезла, но голубое пламя не погасло. Оно бушевало вокруг него неуправляемыми