Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Всё его чудовищное тело, вся накопленная в нём сила, сконцентрировалась в этом одном движении. Он не швырнул Масато — он пригвоздил его к земле.

Спина Масато ударилась о камень. Но звука удара почти не было — его заглушил грохот разрушения. Земля под ним не просто треснула. Она взорвалась. Каменные плиты мостовой, уже развороченные, теперь выгнулись вверх волной, а затем провалились вниз, образуя кратер диаметром в несколько метров. Из точки удара во все стороны побежали глубокие, чёрные трещины, с грохотом раскалывая уцелевшие фундаменты и сбрасывая в них груды щебня. Пыль взметнулась столбом, смешавшись с клубами голубого и бирюзового пламени, которое вырвалось из тела Масато от удара, будто кровь из раны.

Масато лежал на дне свежесозданного кратера. Он не чувствовал боли. Вернее, чувствовал, но она была такой всеобъемлющей, такой тотальной, что перестала быть набором отдельных ощущений. Это был просто белый шум агонии, заполнивший всё его существо. Его спина, плечи, бёдра — всё было одним сплошным синяком. Дыхание было рваным, каждое пополнение лёгких воздухом давалось с хриплым, булькающим звуком. Горло горело.

Но физическая боль была лишь фоном.

Его шикай… разваливался.

Крылья за его спиной, и без того повреждённые, теперь были похожи на разбитые витражи. Голубое стекло-пласть трескалось и осыпалось, превращаясь в сияющую пыль, которая смешивалась с поднятой землёй. Пламя, окутывающее его тело, плясало в конвульсиях. Оно то вспыхивало яркими голубыми всполохами, то тускнело, уступая место тем самым грязно-бирюзовым и оранжевым языкам, которые, казалось, не светили, а пожирали свет. Его ноги-лапы дрожали, когти бессильно царапали камень. Рапира из пламени в его правой руке рассыпалась, превратившись в неуправляемый сгусток энергии, который обжёг ему ладонь, оставив на коже чёрный, дымящийся след.

И внутри его головы… зазвучал Голос. Не его мысли. Голос Хоко. Но не тот спокойный, мудрый голос феникса, что он слышал в медитациях. Это был крик. Пронзительный, полный боли и ярости, звонкий, как треск ломающегося льда. В нём не было слов — только чистая, неоформленная требовательность, призыв, мольба. Призыв к освобождению. К чему-то большему. К тому, что скрыто за следующей гранью. К банкаю.

«Нет… не сейчас… не так…» — попытался подумать он, но его собственные мысли тонули в этом внутреннем рёве.

Кенпачи стоял на краю кратера, заглядывая вниз. Его фигура, подсвеченная бушующим внизу пламенем, казалась титанической. Он медленно спустился вниз, ступая по осыпающимся склонам кратера как по пологому холму. Он подошёл к Масато, остановился над ним, заслонив собой клочок задымлённого неба. Он наклонился, упёрся руками в колени, и его лицо снова оказалось в сантиметрах от лица Масато.

Масато видел каждую пору на его коже, старый шрам, блеск слюны на губах. Он видел, как в единственном глазу капитана отражалось его собственное искажённое болью отражение — человек, погребённый под обломками собственной силы.

Кенпачи не ударил его. Он просто смотрел. Потом его губы шевельнулись. Голос был негромким, почти интимным в грохоте разрушения вокруг, но каждое слово падало на Масато, как гиря.

— Ну же, — прошептал Кенпачи, и в его шёпоте была странная, почти отеческая настойчивость. — Это всё? Всё, на что ты способен? Эта… детская возня с огоньками?

Он протянул руку и несильно, почти по-дружески, шлёпнул ладонью по щеке Масато. Удар не был болезненным. Он был унизительным.

— Я видел твои глаза. Ты видишь больше, чем другие. Ты знаешь, как нужно биться. Так почему прячешься? — Кенпачи наклонился ещё ближе, его дыхание стало горячим на лице Масато. — Где оно? Где настоящее пламя? То, что жжёт не кожу, а душу? То, что может меня заставить почувствовать… ну, хоть что-то?

Он выпрямился, разочарованно фыркнул.

— Покажи мне. Или умри тут, как жалкая пародия на воина.

И он отступил на шаг, давая пространство. Не из милосердия. Из презрения. Из последнего, ультимативного вызова.

Масато лежал, глядя в багровое от дыма небо. Крик Хоко в его голове достиг апогея, превратившись в сплошной, оглушительный звон. Его тело было сломано. Его сила выходила из-под контроля. Перед ним стояло чудовище, жаждущее его настоящей гибели. А где-то в глубине, под пламенем, под болью, под страхом, копошилось нечто иное. То, что отзывалось на давление, на боль, на унижение не страхом, а чем-то тёмным и жадным.

Всё, чего он всегда боялся, всё, против чего боролся, сходилось в одной точке. Здесь. Сейчас. И тихий, рациональный, вечно осторожный голос в его голове, голос труса, любящего жизнь, наконец, начал затихать, заглушаемый рёвом феникса и шёпотом чего-то ещё.

Тишина, последовавшая за словами Кенпачи, была самой громкой вещью, которую Масато когда-либо слышал. Она не была отсутствием звука. Она была тяжёлой, густой субстанцией, вдавленной в кратер, в его уши, в самую ткань его избитого сознания. Он лежал на спине, и эта тишина давила на грудную клетку, мешая дышать сильнее, чем боль от сломанных рёбер.

Его мир сузился до нескольких точек отсчёта: холод камня под спиной, пронизывающий сквозь порванную ткань хаори; пульсирующая, горячая боль в горле, где пальцы оставили отпечатки; размытый, дымный овал неба над кратером, по которому ползли грязно-оранжевые отблески пожаров. И внутри — хаос.

Хаос из трёх голосов.

Первый голос был старым, знакомым, испуганным. Голос мальчика из Руконгая. Он скулил, визжал от ужаса, умолял сдаться, ползти, прятаться, делать что угодно, только не подниматься. «Ты не можешь. Он убьет тебя. Он сломает тебя. Ты же всегда знал, что такие, как ты, не должны драться с такими, как он. Ложись и притворись мертвым. Может, он уйдет.» Этот голос был частью его, самой глубокой, самой инстинктивной частью. Он дрожал в каждом нервном окончании.

Второй голос был криком. Пронзительным, металлическим, полным невыносимой боли и гнева. Голос Хоко. Феникс в агонии. Его пламя, его сущность, была загрязнена, изломана, пригвождена к земле. И он требовал освобождения. Требовал вырваться на волю, сжечь все преграды, сжечь даже собственного носителя, если это потребуется, чтобы вспыхнуть в полную силу. В этом крике не было слов, только чистая, первобытная потребность в больше. Больше силы. Больше огня. Больше жизни через разрушение. «Восстань! Сожги! Освободи!»

А третий голос… был тишиной. Не той внешней, давящей тишиной, а внутренней. Это была пустота. Чёрная, холодная, бездонная дыра где-то в самом основании его существа. Она не говорила. Она просто была. И